Грэхэм Мастертон 
Проклятый

Грэхэм Мастертон
Проклятый

ПРОЛОГ

Однако есть еще другой, которого Имя никогда не бывает произнесено, ибо он Изгнанник, изгнанный и с Неба, и из Ада, одинаково проклятый как и среди Высшего Бытия, так и на земной юдоли. Его Имя вычеркнуто из всякой Книги и Таблицы, а его Изображение уничтожено в каждом месте, где Люди отдавали ему честь. Он — Пария и пробуждает наивысший Страх, по его же приказу мертвые восстают из гробов и даже само Солнце гасит свой блеск.

Так называемый «последний запрещенный абзац» из «Кодекса проклятых», книги, появившейся в 1516 году и также «запрещенной» до 1926 года, когда она появилась вновь в Париже в тираже одного из издательств (без последнего абзаца). Единственный не подвергнутый цензуре экземпляр «Кодекса» ныне хранится в тайном месте Библиотеки Ватикана.

ЖЕНА СТРОИТЕЛЬНОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯ ИСЧЕЗЛА В МОРЕ ТАИНСТВЕННАЯ НОЧНАЯ ПРОГУЛКА НА ЯХТЕ Грейнитхед, вторник.
Сегодня с утра вертолеты прибрежной стражи патрулировали залив Массачусетсе между Манчестером и Ноаном, разыскивая жену мистера Джеймса Гулта III, строительного предпринимателя из Грейнитхеда, которая вечером прошедшего дня вышла из дома, одетая только в прозрачную ночную рубашку. Миссис Гулт, сорокачетырехлетняя брюнетка, доехала автомобилем до пристани Грейнитхед около 11.30 вечера, затем вышла в море сорокафутовой семейной яхтой «Патриция».
Моя жена — опытный моряк, — заявил Гулт, — и я не сомневаюсь, что в нормальных обстоятельствах она сможет сама управлять яхтой. Но тут явно были ненормальные обстоятельства и я крайне обеспокоен за ее безопасность.
Мистер Гулт заявил, что между ним и женой не было никакой ссоры и что ее исчезновение для него является «полнейшей загадкой».
Лейтенант Джордж Робертс из Прибрежной Страны Салема сказал: «Мы проводим систематические поиски, и если это только возможно, то мы наверняка найдем „Патрицию“.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Я неожиданно открыл глаза; я не был уверен, спал ли я вообще. Был ли это еще сон? Было так темно, что у меня вообще не было уверенности, открыты ли у меня глаза. Постепенно я начал различать фосфоресцирующие стрелки антикварных часов: две зеленые стрелки, тлеющие зеленым светом, как будто глаза враждебного, хоть и бессильного демона. 2.10 холодной мартовской ночи на побережье Массачусетса. Но у меня все еще не было уверенности в том, что меня разбудило.
Я лежал неподвижно, затаив дыхание и вслушиваясь, один-одинешенек в этом огромном колониальном ложе. Но я слышал только ветер, шумно пытающийся забраться через окно. Здесь, на полуострове Грейнитхед, где только сотни миль темного, возмущенного моря отделяли мой дом от побережья Новой Шотландии, ветер не прекращался никогда, даже весной. Он всегда имелся в наличии: упорный, порывистый и сильный.
Я вслушивался с напряжением, как кто-то, кто все еще отчаянно не привык к одиночеству; как жена бизнесмена, оставшаяся в одиночестве дома, в то время как муж поехал по делам. Я весь превратился в слух. А когда ветер неожиданно налетел сильнее и затряс всем домом, а потом так же неожиданно стих, мое сердце ускорило ритм, задрожало, а потом замерло вместе с ветром.
Стекла в окне зазвенели, неподвижно застыли, потом опять задребезжали.
Потом я что-то услышал, и, хотя этот звук был почти неуловим, хотя я его воспринял больше одними нервами, а не ушами, я узнал его сразу и задрожал, как будто меня ударило током. Это именно тот звук, что меня разбудил. Монотонный и жалобный скрип моих садовых качелей.
Расширившимися глазами я уставился в темноту. Фосфоресцирующие демонические стрелки отразили мой взгляд. Чем дольше я на них смотрел, тем больше они напоминали мне глаза демона, а не часовые стрелки. Я хотел их было спровоцировать, чтобы они задвигались, чтобы они моргнули мне, но «глаза» не приняли вызова. А снаружи, в саду, все еще раздавалось монотонное скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип…
Это только ветер, подумал я. Это ветер, правда? Наверняка. Тот самый ветер, который всю ночь пытается забраться в мое окно. Тот самый ветер, который так громко болтает и шумит в камине моей спальни. Но тут я осознал, что еще никогда ветер не раскачивал садовых качелей — даже в такую бурную ночь, когда я четко слышал, как вырванный из дремоты Северный Атлантик бесится в полутора милях отсюда, ударяя в скалы пролива Грейнитхед, и как в деревеньке Грейнитхед рассохшиеся садовые калитки на «бис» аплодируют ему. Качели были исключительно тяжелыми; они состояли из лавки с высокой спинкой, вытесанной из солидного американского граба, подвешенной на железных цепях. Они скрипели лишь тогда, когда кто-то раскачивал их, сильно и высоко.
Скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип раздавалось непрерывно, заглушаемое ветром и отдаленным рычанием океана, но ритмично и выразительно; тем временем, как стрелки часов передвинулись на целых пять минут, так, как будто демон склонил голову.
Это психоз, сказал я себе. Никто ведь никогда не раскачивается в 2.20 ночи. Во всяком случае это какой-то род безумия. Вероятнее всего, что просто нервная депрессия, о которой мне говорил доктор Розен; искажение перцепции, нарушение психического равновесия. Через это проходит почти каждый, кто потерял близкого человека. Доктор Розен говорил, что я могу часто переживать это ужасное чувство, что Джейн все еще живет, что она все еще со мной. Он сам испытал такие же галлюцинации после смерти своей жены. Он видел ее в супермаркетах, как она отворачивается и исчезает между стойками. Он слышал, как она включает миксер в кухне, он тут же бросался к дверям кухни, но в ней уже никого не было, а чисто вымытая посуда и инструменты блестели. Наверняка то же самое и с этим моим скрипом, который мне так упорно слышался. Он кажется совершенно реальным, но он всего лишь галлюцинация, следствие эмоционального потрясения, вызванного неожиданной потерей близкого человека.
И все же скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип, и без конца. И чем дольше это длилось, тем труднее мне было верить, что это только слуховые галлюцинации.
Я же рассудительный и взрослый человек, сказал я себе. За каким дьяволом мне надо вылезать из теплого, удобного ложа холодной ночью и подходить к окну, чтобы увидеть, как твои собственные садовые качели качаются в порывах мартовского ветра?
Но… если кто-то там есть, на дворе? Если кто-то качается в моем саду, так как раньше качалась Джейн, схватив за цепи высоко поднятыми руками, с головой, отклоненной на спинку, и закрытыми глазами? Так вот, если кто-то там и есть, ну и что? Ведь бояться же мне нечего.
Ты на самом деле думаешь, что кто-то там есть, во дворе? Ты на самом деле веришь, что кому-то захотелось перелазить через ограждение и продираться сквозь заросший сад лишь затем, чтобы сесть на старые, заржавевшие садовые качели? В темную, бурную ночь, холодную, как соски грудей колдуньи, когда столбик ртути упал до нуля по Цельсию?
Это возможно. Все же признай, что это возможно. Наверняка кто-то возвращался из деревни по Аллее Квакеров, кто-то пьяный или просто выпивший, или замерзший, или угнетенный. Наверняка этот кто-то увидел качели и подумал, что прекрасно было бы покачаться; поэтому начхать на холод и на то, что его можно будет прихватить на «горячем».
Только кто бы это мог быть. Вот загадка, подумал я. У Аллен Квакеров стоял еще один дом. Дальше дорога сужалась и превращалась в крутую, поросшую травой тропинку для конной езды, потом зигзагами спускалась вниз, на берег залива Салем. Путь был каменистым и неровным, почти непроходимым даже днем, а что говорить о ночи. К тому же этот последний дом почти всегда стоял пустым зимой, по крайней мере, нам так сказали.
Это мог быть Томас Эссекс, старый мизантроп в кавалерийской шляпе с широкой тульей. Он обитал в развалившейся рыбачьей хижине рядом с Кладбищем Над Водой. Иногда он прохаживался здесь, напевая и подпрыгивая, а однажды заявил Джейн, что может привлекать рыб свистом. Больше всего они любят «Лиллибуллеро», заявил он. Он мог также жонглировать складными ножами.
А потом я подумал: он же чудак, это правда, но он стар. Ему по крайней мере шестьдесят восемь лет. Что может делать такой старпер на моих качелях, да еще в два часа ночи в такую погоду?
Я решил, что не буду обращать внимания на этот скрип и попытаюсь заснуть. Я натянул теплое, домотканого изготовления одеяло себе до ушей, свернулся в постели, закрыл глаза и начал пытаться глубоко дышать. Если бы Джейн еще была здесь, то она наверняка заставила бы меня выглянуть в окно. Но я был слишком измучен. Ты измучен и как раз нуждаешься во сне. После этого несчастья я спал максимум четыре-пять часов в сутки, чаще еще меньше, а завтра мне нужно было рано встать, чтобы встретиться на завтраке с отцом Джейн; затем я хотел заглянуть к Эндикотту на площади Холкок, где выставляли на продажу коллекцию редких маринистических гравюр и картин, на которые стоило посмотреть.
Я выдержал с закрытыми глазами почти целую минуту. Потом я снова открыл глаза и увидел всматривавшегося в меня демона. И хотя я изо всех сил затыкал уши, я все еще слышал это неустанное скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип из сада.
А потом… Боже, я мог бы поклясться, что я услышал пение. Слабый, тоненький голосок, заглушаемый ветром, такой неясный, что он вполне мог быть сквозняком, свистящим в камине. И все же этот голосок пел. Женский голос, чистый и удивительно жалобный.
Я выгромоздился из ложа в такой спешке, что ушиб себе колено о ночной столик красного дерева. Демонический будильник упал со столика и покатился по полу. Я был слишком перепуган, чтобы вставать медленно; я мог только отважиться на атаку в стиле камикадзе. Я стащил одеяло с ложа и завернулся в него как римский сенатор в тогу, а потом на ощупь, сдерживая дыхание, добрался до окна.
Снаружи было адски темно, так что я почти ничего не видел. Небо и холмы имели почти один и тот же цвет. Темные, размазанные деревья боролись с ветром, который безжалостно пригибал их к земле. Я вслушивался и всматривался, всматривался и вслушивался. Я чувствовал себя как глупец и как герой. Я притиснул ладонь к стеклу, чтобы оно перестало дребезжать. Скрип садовых качелей как-то стих, и никто не пел, я не слышал ничьего голоса.
Однако это пение, эта удивительно мрачная мелодия все еще звучала эхом в моей голове. Мне припомнилась матросская песенка, которую старина Томас Эссекс пел в тот день, когда мы его впервые встретили в Аллее Квакеров.
Мы выплыли на ловлю из Грейнитхед Далеко к чужим побережьям, Но поймали лишь рыбий скелет, Сокрушенное сердце что в челюстях держит.
Позже я нашел этот текст в книжке Джорджа Блайта «Матросские песни из старого Салема», но в отличии от других «шант», эта песня не была снабжена примечаниями, касающимися ее значения, происхождения и связью с местными историческими традициями. У нее было только замечание: «Любопытно». Но кто мог распевать эту «любопытность» под моим окном так поздно ночью, и почему? Ведь во всем Грейнитхеде могло быть максимум с дюжину людей, знающих эту песню или хотя бы ее мелодию.
Джейн всегда говорила мне, что именно эта песенка «безумно грустная».
Я стоял у окна, пока не замерз. Мои глаза медленно привыкали к темноте и я смог различить черные скалистые берега пролива Грейнитхед, обрисованные волнами прибоя. Я снял руку со стекла. Ладонь была ледяной и влажной. На стекле на секунду оставался отпечаток моих пальцев, как будто ужасное приветствие, а потом он исчез.
Наощупь я нашел выключатель и зажег свет. Комната выглядела так же, как и обычно. Большое деревянное ранне-американское ложе с пузатыми пуховыми подушками; резной двухстворчатый шкаф; деревянный ящик с приданым. На другой стороне комнаты, на столе, стояло маленькое овальное зеркальце, в котором я видел бледное отражение своей собственной физиономии.
Я подумал, будет ли признаком нервного срыва то, что я спущусь вниз и сделаю себе солидную порцию. Я поднял с пола синий халат, который бросил там вечером перед походом в постель, и натянул его на себя.
С тех пор, как Джейн ушла, дом стал таким тихим. Еще никогда я не отдавал себе отчета в том, сколько шума издает живое существо, даже во сне. Когда Джейн жила, она наполняла дом своим теплом, своей личностью, своим дыханием. Теперь же во всех комнатах, куда я заглядывал, было одно и то же: пустота, старость и тишина. Кресла на полозьях, которые никогда не качались. Занавески, которые никогда не закрывали окон, разве что я сам прикрою их. Печь, которая никогда не включалась, разве что когда я вошел и зажег ее, чтобы приготовить себе очередной завтрак одиночки.
Не с кем поговорить, некому даже улыбнуться, когда нет желания разговаривать. И эта ужасная, непонятная мысль, что я уже никогда, никогда не увижу.
Прошел уже месяц. Месяц, два дня и несколько часов. Я уже перестал плакаться над собой. Это значит, что мне так казалось. Конечно же, я перестал плакать, хотя до сих пор время от времени слезы неожиданно наворачивались мне на глаза. Такое испытывает каждый, кто испытал на себе тяжелую потерю. Доктор Розен предупредил меня об этом и он был прав. Например, во время аукциона, я приступал к выставлению какого-то особенно ценного маринистического предмета, который хотел бы иметь в магазине, и неожиданно в моих глазах появлялись слезы; я должен был извиняться и выходить в мужской туалет, где слишком долго вытирал нос.
— Чертова простуда, — сообщал я смотрителю.
А он посматривал на меня и сразу понимал, в чем дело. Все люди, погруженные в траур, объединены каким-то таинственным сходством, которое они вынуждены скрывать от остального мира, чтобы не выглядеть тряпками, болезненно воющими над самими собой. Однако, ко всем чертям, я как раз и был именно такой тряпкой.
Я вошел в салон с низким балочным потолком, открыл буфет под стеной и проверил, сколько у меня осталось алкоголя.
Неполный глоток виски «Шивас Регал», остатки джина и бутылка сладкого шерри, к которому Джейн приобрела непреодолимую склонность в первые месяцы беременности. Так что я решил вместо всего этого выпить чая. Я почти всегда делаю себе чай, когда неожиданно просыпаюсь среди ночи. Индийский, без молока и сахара. Я научился этому у аборигенов Салема.
Я проворачивал ключики в дверцах буфета, когда услышал, что кухонные двери закрылись. Они не захлопнулись с шумом, как от порыва ветра, а заперлись на старинный засов. Я замер с бьющимся сердцем, задержал дыхание и прислушался. Но я слышал только вой ветра, хотя и был уверен, что чувствую чье-то присутствие, что будто кто-то чужой присутствует в доме. После месяца, проведенного в одиночестве, месяца абсолютной тишины, я стал чувствителен к малейшему шелесту, легчайшему скрипу, каждому шагу мыши и более сильным вибрациям, вызываемым человеческими существами. Человеческие существа резонируют, как скрипки.
Я был уверен, что кто-то есть в кухне. Кто-то там был, но я не чувствовал никакого тепла, не ощущал ни одного из тех обычных дружелюбных звуков, означающих человеческое присутствие. Удивительно. Как можно тише я прошел по коричневому коврику к камину, в котором все еще тлел пепел после вчерашнего огня. Я поднял длинную латунную кочергу с тяжелым ухватом в форме головы морского коня и взвесил ее в руке.
Навощенный паркет в холле издал писк под моими босыми ногами. Стоячие часы фирмы Томпион, подаренные нам родителями Джейн на свадьбе, медленно тикали, с большой задумчивостью, внутри корпуса красного дерева. Я остановился у кухонной двери и прислушался, пытаясь уловить легчайший шум, тишайший вздох, слабейший шелест материала, трущегося о дерево.
Ничего. Только тиканье часов, так же отмеряющих длительность моей жизни, как и отмеряли жизнь Джейн. Только ветер, который так и будет гулять в проливе Грейнитхед, когда уже я отсюда уеду. Даже море как будто утихомирилось.
— Есть ли кто-нибудь? — закричал я голосом сначала громким, а потом сдавленным. И стал ожидать ответа или отсутствия ответа.
Было ли это пение? Отдаленное, сдавленное пение?
Мы выплыли на ловлю из Грейнитхед Далеко к чужим побережьям…
А может, это только сквозняк свистел в щелях дверей, ведущих в сад?
Наконец я нажал на ручку, заколебался, но все-таки открыл кухонные двери. Ни скрежета, ни скрипа. Я же сам смазал маслом завесы. Я сделал один шаг, потом другой, может, слишком нервно, щупая рукой по стене в поисках выключателя. Люминесцентная лампа замигала и засветила ровным светом. Инстинктивно я поднял кочергу, но сразу увидел, что старинная кухня пуста, и опустил ее.
Двери в сад были закрыты на ключ и на засов. Ключ лежал там, где я его и положил, на тихо ворчащем холодильнике. Чистенький настенный кафель весело блестел: ветряные мельницы, лодка, тюльпаны и сабо. Медный инвентарь, висящий рядами, слабо поблескивал, а горшок, в котором я вчера готовил на ужин суп, все еще ждал, пока я его помою.
Я открывал шкафчики, хлопал дверцами, натворил множество шума, чтобы увериться, что я — сам. Я послал угрожающий взгляд в непроницаемую темноту за окном, чтобы отпугнуть любого, кто мог бы таиться в саду. Но я увидел лишь неясное отражение своей собственной перепуганной физиономии, и именно это зрелище перепугало меня больше всего. Страшен даже сам страх. А вид собственного страха еще страшнее.
Я вышел из кухни и в коридоре еще раз проблеял изо всех сил:
— Кто там? Есть ли кто здесь?
Мне снова ответила тишина. Но у меня было удивительное, беспокоящее чувство, что кто-то или что-то передвигается рядом со мной, так, как будто невидимое движение привело в дрожь молекулы воздуха. Меня пронизало также ощущение холода, чувство затерянности и болезненной грусти. То же самое испытывает человек после дорожной катастрофы или когда ночью слышит диссонирующий вой младенца, боящегося темноты.
Я стоял в холле и не знал, что делать, я даже не знал, что мне думать. Я был совершенно уверен, что дом пуст, что в нем нет никого, кроме меня. У меня не было какого-то конкретного доказательства, что кто-то чужой вторгся внутрь. Никаких выбитых дверей, никаких разбитых стекол. И все же так же очевидно было то, что атмосфера дома подверглась тонкому изменению. У меня появилось впечатление, что я вижу холл в иной перспективе, как негатив, перевернутый на сто восемьдесят градусов.
Я вернулся в кухню и снова заколебался, потом все же решил устроить себе чашечку чая. Пара таблеток аспирина также должна мне помочь. Я подошел к кухонной плите, где стоял чайник, и к моему крайнему удивлению увидел, что из его носика выходит тонкая струйка пара.
Кончиками пальцев я коснулся его крышки. Она была горячей. Я отскочил и подозрительно уставился на чайник. Мое собственное лицо, отраженное в нержавеющей стали, отразило мой взгляд с таким же подозрением. Я знал, что хотел нагреть чайник, но действительно ли это я поставил его? Я не мог себе этого припомнить. Однако вода закипела, что обычно продолжалось две или три минуты, и чайник выключился автоматически?
Видимо, я сам его и выключил. Просто я был чересчур измучен. Я полез в буфет за чашкой и блюдцем. И тогда я услышал снова, наверняка я услышал снова то же тихое пение. Я застыл, напряг слух, но все стихло. Я вынул чашку, блюдце и сахарницу, а потом включил чайник, чтобы еще раз вскипятить воду.
Может, неожиданная смерть Джейн задела меня больше, чем я это мог осознать? Может, каждый, кто потеряет близкого человека, переживает удивительные видения и иллюзии. Юнг ведь говорил об общем подсознании, сравнивая его с морем, в котором мы все плаваем. Может, каждый умирающий ум создает на поверхности этого моря волну, которую чувствуют все, но особенно самые близкие.
Вода уже почти кипела, когда блестящая поверхность чайника медленно начала покрываться паром, так, как будто температура воздуха резко упала. Но ночь была холодной, поэтому я не очень удивился. Я пошел на другой конец кухни, чтобы принести старую жестянку с чаем. Когда я возвращался, на пару секунд мне казалось, что я вижу какие-то буквы на покрытой паром поверхности чайника, как будто написанные пальцем. Но тут же закипела вода, чайник выключился и пар исчез. Я внимательно осмотрел чайник, разыскивая какие-нибудь следы. Я наполнил чашку и еще раз включил чайник, чтобы проверить, не появятся ли буквы снова. Была какая-то каракатица, напоминающая букву «С», и еще какой-то знак, похожий на «П», и ничего больше. Наверняка я медленно сдвигался по фазе. Я понес чайник в салон и сел у еще теплого камина, выпил глоток и попробовал думать рассудительно.
Это не могли быть буквы. Наверняка чайник был грязным, а на жирных пятнах не может осесть пар. Я не верил во вращающиеся столики, автоматическое письмо, контакты с иным миром. Я не верил в духов или какой-то оккультный вздор, психокинез, передвигание пепельниц силой воли и так далее. Я не имел ничего против людей, которые верят в такое, но я не верил. Вообще. В моем характере никогда не было бездумного отрицания сразу всех сверхъестественных явлений, может, другие и сталкивались иногда с чем-то таким, но я нет. И от всей души я молился, чтобы со мной такого не случилось.
Прежде всего я не хотел допускать до себя мысли, что мой дом может быть о де рж им ым , особенно духом кого-то, кого я знал. Особенно, храни меня Бог, духом Джейн.
Я сидел в салоне, не закрыв глаз, потрясенный, глубоко несчастный, пока часы в коридоре не пробили пять. Наконец, суровый северо-атлантический рассвет, заглянул в окна и покрыл все серостью. Ветер стих, дул только холодный бриз. Я вышел через задние двери и прошествовал босиком по траве, покрытой росой, одетый только в халат и старую куртку на меху. Я остановился у садовых качелей.
Видимо, был отлив, поскольку далеко над проливом Грейнитхед чайки начали охоту за моллюсками. Их крики напоминали голоса детей. На северо-западе я видел все еще мигающий морской маяк на острове Винтер. Холодное, фотографическое утро. Картина умершего мира.
Качелям уже было 70 или 80 лет. Они выглядели как кресло с широкой резной спинкой. На спинке кто-то вырезал солнце, знак Митры и слова: «Все постоянно, кроме Солнца», которые, как открыла Джейн, были цитатой из Байрона. Цепи прикрепили к чему-то типа поперечин, теперь уже почти невидимых, поскольку тот, кто годы назад сделал качели, посадил рядом с ними яблоньку, и со временем старые сучковатые ветки дерева полностью скрыли из вида верх качелей. Летом же, когда кто-то качался на качелях, то цветы яблони осыпали его, как снег.
Качели (как рассказывала Джейн, качаясь и напевая) были игрушкой шутов и жонглеров, средневековым безумием, напоминающим экстатические танцы дервишей. Ей приходили в голову жонглеры, фокусники, маскарад и свиные пузыри на посохах; она твердила, что раньше таким образом вызывали дьяволов и упырей. Помню, как я смеялся над ней тогда; а в то утро, стоя одиноко в саду, поймал себя на мысли, что мои глаза невольно движутся вдоль невидимой дуги, которую когда-то описывали качели, вместе с сидящей Джейн. А теперь качели свисали неподвижно, покрытые росой, и их не могли поколебать ни утренний бриз, ни мои воспоминания.
Я всадил руки в карманы куртки. Похоже, что шел очередной светлый свежий атлантический день, холодный, как дьявол, но тихий.
Я легко толкнул качели, цепи звякнули, но даже когда я толкнул их еще раз, сильней, я не мог извлечь из цепей те же звуки, которые слышал ночью. Мне пришлось бы сесть на качели, сильно опереться и колебаться взад-вперед изо всех сил, почти касаясь ногами самых низких ветвей яблони, чтобы повторить это выразительное скрип-скрип.
Я медленно прошел через сад, до его конца, и посмотрел на крутую Аллею Квакеров, ведущую в деревню Грейнитхед. В рыбацкой деревне уже дымили две или три трубы. Дым улетал на запад, в направлении Салема, очертания которого были четко видны на фоне неба с другой стороны залива.
Я вернулся домой, разыскивая по пути следы придавленной травы, следы ног, какое-то доказательство, что ночью кто-то был в моем саду. Но я ничего не нашел. Я вошел в кухню, оставив открытые двери, приготовил себе очередную чашку чая и съел три кокосовых пирожных. Я чувствовал себя без вины виноватым, поскольку это был весь мой завтрак. Джейн всегда готовила мне ветчину, яичницу или сметану. Я забрал с собой чашку чая наверх и пошел в ванную, чтобы побриться.
Мы снабдили нашу ванную комнату огромной викторианской ванной, которую спасли из заброшенного дома в Свомпскотте и украсили большими латунными кранами. Над ванной висело настоящее парикмахерское зеркало в овальной рамке из инкрустированного дерева. Я посмотрел в зеркало и убедился, что выгляжу довольно неплохо для того, кто не спал почти всю ночь — не только не спал, но и переживал муки страха. Потом я отвернул краны и наполнил ванну горячей водой.
Лишь когда я поднял голову, начиная вытираться, я увидел буквы, нацарапанные на зеркале. По крайней мере, это выглядело буквами, хотя также могло быть и просто стекающими каплями влаги. Я присмотрелся к ним поближе, одновременно перепуганный и увлеченный. Я был уверен, что различаю буквы «С», «П» и «А», но оставшихся так и не смог прочитать.
С, перерыв, П, перерыв, А. Что бы это могло значить? СПАСИ МЕНЯ? СПАСЕНИЕ?
Неожиданно я заметил какое-то движение в зеркале. Что-то белое мелькнуло в дверях ванной комнаты за моей спиной. Я развернулся и немного слишком громко спросил:
— Кто там?
Потом на неспособных согнуться ногах я вышел на лестничную площадку и окинул взглядом темные резные ступени, ведущие к холлу. Там никого не было. Никаких шагов, никакого шепота, никаких таинственно закрывающихся дверей, ничего подобного. Только небольшая картина Эдварда Хикса, изображающая моряка, который глазел на меня с тем же телячьим выражением лица, которое было так характерно для всех портретных картин Хикса.
Никого там не было. И все же, впервые с тех пор, как я должен был встать против одиночества и страдания, впервые за целый месяц, я тихо прошептал:
Джейн?

2

Уолтер Бедфорд сидел за большим, обитым кожей столом. Его лицо было наполовину прикрыто зеленым абажуром лампы.
— На будущий месяц я уезжаю вместе с женой, — говорил он. — Пара недель на Бермудах позволит ей прийти в себя и вернуть равновесие, согласиться со всем этим. Я должен был подумать об этом раньше, но ведь сам знаешь, что теперь, когда старый Биббер болеет…
— Мне неприятно, что она так переживает, — пробубнил я в ответ. — Если я могу хоть чем-то помочь…
Мистер Бедфорд покачал головой. Для него и его жены, Констанс, смерть Джейн была ужаснейшей трагедией в их жизни. По-своему даже более тяжелой, чем смерть их второго ребенка, Филиппа, брата Джейн, умершего в возрасте пяти лет от детского паралича. Мистер Бедфорд сказал мне, что когда Джейн погибла, то он чувствовал себя так, как будто Господь Бог его проклял. Его жена переживала еще больше и почему-то считала, что это именно я призвал на них это несчастье.
Хоть один из младших компаньонов юридической фирмы Бедфорд и Биббер предложил, похорон Джейн и исполнением ее последней воли, мистер Бедфорд с какими-то мазохистскими чувствами заупорствовал в том, что он проследит за всеми подробностями. Я понимал его. Джейн была для всех нас такой важной персоной, что трудно было согласиться с ее потерей. А еще труднее было осознать, что придет когда-то день, когда мы ни разу о ней не подумаем.
Ее похоронили одним морозным февральским послеполуднем на Кладбище Над Водой в Грейнитхеде, в возрасте 28 лет, вместе с нашим не родившимся сыном, а надпись на ее надгробии гласила: «Укажи мне дорогу к прекрасной звезде».
Миссис Бедфорд не соизволила даже взглянуть на меня во время церемонии похорон. В ее глазах я был наверняка хуже убийцы. У меня не было храбрости, чтобы убить Джейн лично, своими руками. Вместо этого, по ее мнению, я согласился, чтобы судьба сделала за меня грязную работу. Судьба была моим наемным убийцей.
Я познакомился с Джейн случайно, в довольно удивительных обстоятельствах — на охоте на лис около Гринвуда, в Северной Каролине, менее двух лет назад, хотя теперь мне казалось, что с тех пор прошло уже двадцать лет. Мое присутствие было обязательным, поскольку охота происходила на территории в тысячу двести акров владений одного из наиболее влиятельных клиентов моего работодателя. Джейн же появилась там потому, что ее пригласила подружка из Уэллсли Колледж, обещая возбуждающее «кровавое крещение». Крови не было, лисы разбежались. Но позже, в элегантном колониальном доме, мы сидели с Джейн в тихом салончике на втором этаже, углубленные в необыкновенные итальянские кресла, попили шампанского и влюбились друг в друга. Джейн обожала Китса, и потому цитата из Китса и была на ее надгробии.
Смертельно-бледных королей
И рыцарей увидел я.
«Страшись. La Belle ame anac Владычица твоя!»note 1
Вроде бы нас ничто друг с другом не соединяло: ни среда, ни образование, ни общие знакомые. Я родился и вырос в Сент-Луисе, штат Миссури. Мой отец был сапожником, хозяином магазина с обувью, и хотя он сделал все, чтобы обеспечить мне наилучшее образование — «Мой сын не будет всю жизнь заглядывать людям под подошвы» — все же я оставался неизлечимым провинциалом. Говорите мне о Чилликоте, Колумбии и Сиу Фоллс — эти названия западают мне в сердце. Я изучал экономику в Вашингтонском Университете и в возрасте 24 лет нашел должность в торговом отделе фирмы «Мид-Вестерн Кемикал Билдинг» в Фергюсоне.
В возрасте 31 года я был младшим руководителем, носил серые костюмы и темные носки, и со мной всегда была свеженькая «Фортьюн» в кожаной папке с моими инициалами. Джейн же была единственным ребенком в уважаемой, но не слишком богатой семье, осевшей в Салеме, штат Массачусетс, единственной дочерью и ныне единственным ребенком. Ее старательные воспитатели, немного по старосветски, приучили к зажиточности, даже определенной утонченности. Такая себе местная Вивьен Ли. Джейн любила античную мебель, картины американских примитивистов и одеяла домашнего шитья, но у нее самой не было времени на шитье, и она очень мало что носила под платьем, а когда она выходила в сад, то из принципа надевала французские туфельки на высоком каблучке и по щиколотки погружалась в грязь рядом с грядками с капустой.
— Черт побери, должна же я быть хорошей домохозяйкой, — повторяла она, когда хлеб у нее не хотел подниматься или конфитюры превращались в густую жижу. — Но у меня как-то к этому нет никаких способностей.
На Новый Год она пыталась приготовить «Прыгающего Джека», традиционное на юге блюдо из ветчины и фасоли, но из этого вышло что-то напоминающее красные резиновые перчатки, смазанные пригорелым клеем. Когда она подняла крышку кастрюли, мы оба смеялись до слез, ведь в конце концов подобное так и должно кончаться в каждой удачной семье. Однако потом, когда мы уже лежали в постели, она сказала:
— Есть такой предрассудок, что если на Новый Год не подашь «Прыгающего Джека», то потом весь год будут сплошные неудачи.
Она не была так безнадежна, как Хонни из кантри песенки, которая разбила автомобиль и выла над тающим снегом, но вы наверное поймете, что песенка «Хонни» не принадлежала к числу моих любимых. Когда потеряешь близкого человека, то всегда бываешь склонен придавать чрезмерный вес сентиментальной чуши.
Все кончилось на мосту на Мистик Ривер под конец февраля, в ослепительную снежную метель, когда Джейн возвращалась домой после визита к своим родителям в Дедхэме и затормозила перед кассой оплаты проезда по мосту. Молодая темноволосая женщина на шестом месяце беременности за рулем желтого мустанга с каплевидной маской. В грузовике, который ехал за ней, подвели гидравлические тормоза. Грузовик весил семнадцать тон и был загружен стальными трубами, предназначенными для ремонта канализационной сети в Глостере. Джейн вместе с ребенком была надета на руль мустанга.
Ко мне позвонили, а я весело прокричал: «Алло!». Тогда они и сообщили, что Джейн мертва, и это был конец.
Это ради Джейн меньше года назад я бросил место в Мид-Вестерн Кемикал Билдинг и переехал в Грейнитхед. Джейн желала покоя. Она тосковала по покою, деревенской жизни в старинном окружении. Она тосковала по детям и по семейным торжествам Рождества, по тому спокойному счастью из песенок Бинга Кросби, о котором давно забыли современные обитатели больших городов Америки. Я протестовал, говоря, что я — на пороге карьеры, что я нуждаюсь в признании, деньгах, сауне с водным бичом и дверях от гаража, открывающихся на мой голос. А она сказала на это:
— Ты, наверно, шутишь, Джон. Зачем тебе всем этим себя отягощать?
И она поцеловала меня в лоб. Однако после переезда в Грейнитхед мне показалось, что мы обладаем теперь большим количеством вещей — часов, столиков, кресел-качалок — чем я мог бы себе представить в самых смелых мечтах, даже больше, чем считал необходимым. Более того, в глубине души я впал в панику при мысли, что я не заработаю в этом году больше денег, чем в прошлом.
Когда я просил увольнения, на меня смотрели так, будто я заявил, что являюсь педерастом. Президент прочитал мое заявление, потом прочитал еще раз, даже перевернул его пару раз в руках, чтобы окончательно убедиться в его содержании. Потом он сказал:
— Джон, я принимаю твое увольнение, но позволю себе процитировать тебе цитату из Горация: «Изменяются небеса, но не души, которые плывут через океан».
— Да, мистер Хендрик, — бесцветно ответил я. Я поехал в снятый нами домик в Фергюсоне и выдул целую бутылку «Шивас Регал», прежде чем вернулась Джейн.
— Ты уволился, — заявила она, нагруженная покупками, которые уже не могли себе позволить.
— Я дома и я пьян, значит, я сделал это, — ответил я.
В течение шести недель мы переехали в Грейнитхед, в получасе езды от родителей Джейн. А когда пришло лето, мы купили дом у Аллеи Квакеров, на северо-западном берегу полуострова Грейнитхед. Предыдущий хозяин был сыт выше всех заявок от ветра, как сказал нам посредник из бюро по торговле недвижимостью: ему было достаточно морозных зим, достаточно моллюсков, и он переехал на юг, в помещение, нанятое в Форт Лодердейл.
Еще две недели спустя, когда в доме все еще царил хаос, а мой счет в банке выглядел еще более мизерно, мы наняли лавку в самом центре старой деревушки Грейнитхед. Большие парадные ее окна выходили на площадь, где в 1691 году повесили за ноги и сожгли единственную ведьму из Грейнитхед и где в 1775 году несколько британских солдат застрелили трех рыбаков из Массачусетса. Мы назвали нашу лавку «Морские сувениры» (хотя мать Джейн в качестве названия предложила «Лом и рухлядь») и открыли ее с гордостью и гигантским количеством темно-зеленой краски. Я не был до конца убежден, что мы заработаем на жизнь, продавая якоря, корабельные орудия и мачты, но Джейн рассмеялась и сказала, что все обожают морские сувениры, особенно люди, которые никогда не плавали, и что мы будем богаты.
Ну что ж, богатыми мы не были, но зарабатывали достаточно, чтобы хватало на суп из моллюсков и красное вино, на взносы в ипотеку и на дерево для камина. А Джейн и не желала ничего больше. Конечно, она хотела также и детей, но не даром, а по крайней мере, когда они появятся на свет.
За те несколько кратких месяцев, которые мы с Джейн жили и работали в Грейнитхед, я сделал несколько важных открытий в своей жизни. Прежде всего, я открыл, что на самом деле может быть любовь, и совершенно убедился, что до сих пор я не понимал и не знал этого.
Я открыл, что может означать лояльность и взаимоуважение. Я научился также и терпимости. В то время, когда отец Джейн относился ко мне как к какому-то анонимному младшему чиновнику, которого он вынужден забавлять на торжественном приеме, и время от времени, хоть и с явной неохотой, угощал меня рюмочкой домашнего бренди еще 1926 года изготовления, мать Джейн дословно содрогалась, когда я входил в комнату, и кривилась, как только я, забывшись, переходил на свой выразительный акцент Среднего Запада из Сент-Луиса. Относилась же она ко мне с ледяной вежливостью, что было намного хуже, чем откровенная враждебность. Она прилагала всевозможные усилия, чтобы только со мной не разговаривать. Например, она спрашивала у Джейн: «Выпьет ли твой муж чая?», хотя я сидел тут же, рядом. Но Джейн с загоревшимися глазами отвечала:
— Не знаю. Сама спроси его. Я все же не ясновидец.
Причина была проста: я не учился в Гарварде, я жил не в Хюанниспорт, даже не в Бек Бей, к тому же я даже не принадлежал к загородному клубу. Когда Джейн еще жила, они имели ко мне претензии, что я испортил жизнь их ребенку, а когда она погибла, то обвиняли меня, что я ее убил. Они не винили водителя грузовика, который должен был уступить дорогу, они не винили механика, который не проверил тормозов. Они обвиняли только меня.
Как будто, прости меня, Боже, я сам себя не обвинял.
— Я уладил все платежные вопросы, — сказал мистер Бедфорд. — Я заполнил формуляр 1040 и потребовал возвращения затрат на врачебную помощь в госпитале, хотя было очевидно, что это бесцельно. С этих пор… гм… я буду передавать твои счета мистеру Роснеру, если ты ничего не имеешь против.
Я кивнул головой. Естественно, Бедфорды, желали как можно скорее избавиться от меня, но, конечно же, так, чтобы это не выглядело излишней поспешностью или отсутствием хороших манер.
— И еще одна мелочь, — продолжал мистер Бедфорд. — Миссис Бедфорд желала бы оставить на память ожерелье из алмазов и жемчуга, которое принадлежало Джейн. Она считает, что с твоей стороны это был бы прекрасный жест.
Было видно, что эта просьба глубоко озаботила мистера Бедфорда; но было ясно и то, что он не осмелился бы появиться домой с пустыми руками. Он барабанил пальцами по краю стола и неожиданно повернул голову в сторону, как будто бы это не он упомянул об ожерелье, а кто-то иной…
— Учитывая при этом стоимость ожерелья… — небрежно бросил он.
— Джейн дала мне понять, что это семейная реликвия, — сказал я самым мягким тоном, на который только был способен.
— Ну… да… это правда. Оно было в нашей семье сто пятьдесят лет. Его всегда передавали очередной миссис Бедфорд. Но поскольку у Джейн не было детей…
— …и к тому же, она была всего-навсего миссис Трентон, — добавил я, пытаясь за иронией скрыть горечь.
— Ну, вот, — озабоченно буркнул мистер Бедфорд. Он шумно кашлянул. Вероятнее всего он не знал, как себя вести.
— Ну, хорошо, — сказал я. — Все для Бедфордов.
— Я очень тебе обязан, — выдавил из себя мистер Бедфорд.
Я встал.
— Должен ли я еще что-нибудь подписать?
— Ничего. Ничего, благодарю, Джон. Все уже улажено. — Он встал тоже.
— Помни, что если бы могли тебе в чем-то помочь… достаточно, если позвонишь нам.
Я кивнул головой. Наверно же я не был прав, питая такую антипатию к Бедфордам. Это правда, что я потерял молодую жену и еще не родившегося ребенка, но они потеряли единственную дочь. Кого они могли обвинять в своем несчастье, если не Бога и не самих себя?
Мы обменялись с мистером Бедфордом крепким рукопожатием, как будто генералы враждебных армий после подписания не слишком почетного перемирия. Я направился к двери, когда неожиданно услышал женский голос, говорящий совершенно естественным тоном:
— Джон?
Я резко обернулся. У меня волосы на голове съежились от страха. Я вытаращил глаза на мистера Бедфорда. Мистер Бедфорд в свою очередь уставился на меня.
— Да? — бросил он. Потом сморщил брови и спросил: — Что случилось? Ты выглядишь, как будто увидел духа.
Я поднял руку, напряженно прислушиваясь.
— Вы слышали что-нибудь? Какой-то голос? Кто-то произнес мое имя?
— Голос? — повторил мистер Бедфорд. — Чей голос?
Я заколебался, ведь сейчас я слышал только уличный шум за окном и стук пишущих машинок в соседних комнатах.
— Нет, — наконец выдавил я. — Видимо, мне что-то показалось.
— Как ты себя чувствуешь? Может, тебе надо еще раз поговорить с доктором Розеном?
— Нет, зачем же. Это значит, все в порядке, спасибо. Со мной ничего не случилось.
— Это точно? Ты выглядишь не особенно хорошо. Как ты только вошел, я сразу подумал, что ты не очень хорошо выглядишь.
— Просто бессонная ночь, — объяснил, оправдываясь я.
Мистер Бедфорд положил мне руку на плечо, не так, будто хотел придать мне уверенности, а скорее так, как будто сам должен был на что-то опереться.
— Миссис Бедфорд будет очень благодарна за ожерелье, — заявил он.

3

Перед ленчем я выбрался на одинокую прогулку по Жабрам Салема. Было холодно. Я поднял воротник плаща, а из моего рта вылетал пар. Голые деревья стояли неподвижно в молчаливом ужасе перед зимой, как ведьмы из Салема, а трава была серебряной от росы. Я дошел до эстрады, покрытой полукруглым куполом, и сел на каменные ступени. Неподалеку двое детей играли на площадке; они бегали, переворачивались, оставляя на травянистой площадке зеленый запутанный след. Двое детей, которые могли бы быть нашими: Натаниель, мальчик, умерший в лоне матери. Как еще иначе назвать не родившегося сына? И Джессика, девочка, которая так никогда и не была зачата.
Я все еще сидел на ступенях, когда подошла пожилая женщина в потертом подпоясанном плаще и бесформенной вельветовой шляпке. Она несла раздутую сумку и красный зонтик, который она по непонятным причинам раскрыла и поставила у ступеней. Она села почти в паре футов от меня, хотя места было предостаточно.
— Ну, наконец, — проворковала она, раскрывая коричневый бумажный пакет и вынимая из него сандвич с колбасой.
Украдкой я присматривался к пожилой даме. Она, наверно, не была так стара, как мне вначале казалось, ей было максимально 50, может быть, 55 лет. Но она носила настолько бедную одежду, а ее седые волосы были настолько неухожены, что я принял ее за 70-летнюю бабку. Она начала есть сэндвич так изысканно и с таким вкусом, что я не мог оторвать от нее глаз.
Мы так сидели почти 20 минут на ступенях эстрады в Салеме, в то холодное мартовское утро. Пожилая дама ела сэндвич, а я наблюдал за ней краем глаза, а люди проходили мимо нас, странствуя по лучеобразно расходящимся тропинкам, проходящим мимо эстрады. Некоторые прогуливались, другие спешили куда-то по делам, но все были промерзшими и всех сопровождали облачка пара, выходящего изо рта.
В 11.55 я решил, что уже время идти. Но прежде чем уходить, я сунул руку в карман плаща и вытащил четыре монеты в четверть доллара и затем протянул их женщине.
— Пожалуйста, — сказал я. — Возьмите их, хорошо?
Она посмотрела на деньги, а затем подняла на меня взгляд.
— Такие как вы не должны давать серебра ведьме, — улыбнулась она.
— А разве вы ведьма? — спросил я, не совсем серьезно.
— Разве я похожа на ведьму?
— Я сам не знаю, — с улыбкой ответил я. — Я еще никогда не встречал ведьм. Думаю, что ведьмы летают на метле и носят на плече черных котов.
— О, обычные предрассудки, — ответила пожилая дама. — Ну что ж, принимаю ваши деньги, если вы не опасаетесь последствий.
— Каких последствий?
— Люди в вашем положении всегда будут иметь последствия.
— А какое же это положение?
Пожилая дама порылась в сумке, вытащила яблоко и вытерла его о полу плаща.
— Вы же одиноки, правда? — спросила она и откусила кусок яблока единственным зубом, как белочка из мультфильма Диснея. — Вы одиноки с недавнего времени, однако одиноки.
— Возможно, уклончиво ответил я. У меня появилось чувство, что этот разговор полон скрытого подтекста, как будто мы встретились с ней на Жабрах Салема с определенной целью и что люди, проходящие мимо нас по тропинкам, напоминают шахматные фигуры. Анонимные, но передвигающие по строго определенным маршрутам.
— Что ж, вам самим знать лучше, — заявила женщина. Она откусила очередной кусок яблока. — Но я так это вижу, а я редко ошибаюсь. Некоторые утверждают, что у меня есть мистический дар. Но это не мешает мне, что они так твердят, особенно здесь, в Салеме. Салем — это хорошее место для ведьм, самое лучшее во всей стране. Хотя, может, и не наилучшее для одиноких людей.
— Что вы, говоря так, подразумеваете? — спросил я.
Она посмотрела на меня. Ее глаза были голубыми и удивительно прозрачными, а на ее лбу был блестящий, слегка покрасневший шрам в виде стрелы или перевернутого вверх тормашками креста.
— Я хотела сказать, что каждый должен когда-то умереть, — ответила она. Но не важно, когда он умирает; важно лишь то, где он умирает. Существуют определенные сферы влияний, и иногда люди умирают вне их, а иногда внутри их.
— Извините, но я все еще не совсем вас понимаю.
— Предположим, что вы умрете в Салеме, — она улыбнулась. — Салем — это сердце, голова, живот и внутренности. Салем — это ведьмин котел. Как вы думаете, откуда здесь взялись эти процессы ведьм? И почему они так неожиданно закончились? Вы когда-нибудь видели, чтобы люди так быстро приходили в себя? А ведь я — нет. Никогда. Появилось влияние, а потом исчезло, но бывают дни, когда я думаю, что оно не исчезло навсегда. Смотря с какой стороны.
— А оно зависит от чего? — меня заинтересовало это.
Она улыбнулась снова и подмигнула.
— От многих вещей. Она подняла лицо к небу. На ее шее было что-то вроде повязки из сплетенных волос, скрепленных кусочками серебра и бирюзы.
— От погоды, от цены на гусиный жир. От многого.
Неожиданно я почувствовал себя типичным туристом. Я сидел здесь и позволял, чтобы какая-то наполовину свихнувшаяся баба кормила меня сказочками о ведьмах и о «сферах влияний», и вдобавок ко всему, я еще воспринимал это серьезно. Наверняка через секунду предложит мне погадать, если я ей соответственно заплачу. В Салеме, где местная Торговая Палата заботливо эксплуатирует процессы ведьм в 1692 году как главную приманку для туристов («Бросаем на тебя сглаз», уверяют плакаты), даже нищие пользуются чарами, как средством для рекламы.
— Извините, — сказал я. — Желаю вам приятного дня.
— Вы уходите?
— Ухожу. Было приятно с вами поговорить. Все это очень интересно.
— Интересно, но не очень правдоподобно, так?
— О, я вам верю, — уверил я ее. — Все зависит от погоды и от цены на гусиный жир. Кстати, а какова сейчас цена гусиного жира?
Она игнорировала мой вопрос и встала, отряхивая крошки с поношенного плаща жилистой старческой ладонью.
— Вы думаете, что я попрошайничаю? — резко спросила она. — Что в этом дело? Вы думаете, что я — нищая и попрошайка?
— Совсем нет. Просто я уже должен идти.
Какой-то прохожий задержался рядом с нами, как будто чувствуя, что дело идет к ссоре. Потом остановились еще один мужчина и женщина, кудрявые волосы которой, освещенные зимним солнцем, создавали вокруг ее головы удивительно светящийся ореол.
— Я скажу вам две вещи, — заявила древность дрожащим голосом. — Я не должна вам этого говорить, но я скажу. Вы сами решите, предупреждение ли это, или просто обычный вздор. Никто не может вам помочь, поскольку в этом свете мы никогда не получаем помощи.
Я не ответил, а только недоверчиво посматривал на нее, пытаясь угадать, была ли она обычной сумасшедшей или скорее необычной попрошайкой.
— Во-первых, — продолжала она, — вы не один, хотя вам так кажется, и вы никогда не будете один, никогда в жизни, хотя временами вы и будете молить Бога, чтобы он освободил вас от нежелательного общества. Во-вторых, держитесь подальше от места, где не летает ни одна птица.
Прохожие, видя, что ничего особого не творится, начали расходиться, каждый в свою сторону.
— Если вы хотите, вы можете меня проводить до площади Вашингтона, — продолжала старуха. — Вы идете в ту сторону, верно?
Да , — признался я. — Тогда идемте.
Когда старуха подняла сумку и сложила свой красный зонтик, мы направились вместе по одной из тропинок в западном направлении. Жабры были окружены фигурным железным ограждением. Тени от штакетин падали на траву. Было все еще холодно, но в воздухе уже чувствовалось дыхание весны. Уже скоро придет лето, совсем другое, чем было в прошлом году.
— Мне неприятно, что вы подумали, что я мелю вам вздор, — заговорила старуха, когда мы вышли на улицу с западной стороны площади Вашингтона. С другой стороны площади стоял Музей Ведьм, воплощающий в себе память о факте убийства двадцати ведьм из Салема в 1692 году. Это была одна из наиболее жестоких охот на ведьм в истории человечества. Перед парадным входом музея стоял памятник основателю Салема, Роджеру Конанту, в тяжелом пуританском плаще, с плечами, блестящими от сырости.
— Вы знаете, что это очень старый город, — сказала старуха. — У старых городов есть свои тайны, своя собственная атмосфера. Вы не чувствовали этого раньше, там, на Жабрах? Вам не казалось, что жизнь в Салеме напоминает загадку, колдовской круг? Полный значения, но не дающий никакого объяснения?
Я посмотрел на другую сторону площади. На тротуаре напротив, среди толпы туристов и зевак, я заметил красивую темноволосую девушку в короткой дубленке и обтягивающих джинсах, прижимавшую к упругой груди стопку учебников. Через секунду она исчезла. Я почувствовал удивительную боль в сердце, ведь девушка так была похожа на Джейн. Но, наверно, много таких хорошеньких девушек. Все-таки я решительно страдал синдромом Розена.
— Здесь я должна свернуть, — сказала старуха. — С вами необычайно мило беседовать. Люди редко слушают, что им говорят, так, как все-таки слушали вы.
Я искренне улыбнулся и протянул ей на прощание руку.
— Наверно, вы хотите знать, как меня зовут, — добавила она. Я не был уверен, было ли это вопросом, но кивнул головой, что могло значить как подтверждение, так и отсутствие интересов.
— Мерси Льюис, — заявила она. — Не забудьте, Мерси Льюис.
— Ну что ж, Мерси, следите за собой.
— Вы тоже, — сказала она, а потом ушла удивительно быстрым шагом. Вскоре я потерял ее из вида.
По какой-то причине мне вспомнился отрывок из «Оды к меланхолии», который Джейн часто цитировала:
С Красной — но тленно — она живет; С Веселостью, прижавшей на прощанье Персты к устам; и с Радостью, чем мед Едва пригубишь — и найдешь страданье…
[Д. Китс Ода Меланхолии, перевод Ивана Лихачева.
Написана в мае 1819 года.]
Я поднял опять воротник плаща, засунул руки глубоко в карманы и направился что-то перекусить.

4

Я в одиночестве съел сандвич с говядиной и луком в баре Рада, находящемся в старом здании Лондо Кофе Хаус на Централ Стрит. Рядом со мной негр в новехоньком плаще барберри непрерывно насвистывал сквозь зубы песенку. Молодая темноволосая секретарша наблюдала за мной в зеркале, не мигая глазами. У нее было удивительное, бледное лицо, как на картинах прерафаэлитов. Я чувствовал себя измученным и очень одиноким.
Около двух часов дня я доплелся под хмурым небом на площадь Холкок, в Зал Аукционов Эндикотта, где происходила полугодовая продажа старых маринистических гравюр и картин. В каталоге было упомянуто три важных пункта, между прочими, масляную картину Шоу, представлявшую корабль «Джон» из Дерби, но я сомневался, смогу ли я себе позволить купить ее. Я искал товары для лавки сувениров: офорты, гравюры и карты. Я мог бы себе позволить купить одну или две акварели, оправить их в позолоченные или ореховые рамы и продать с прибылью в 900%. Была и одна картина неизвестного художника под названием: «Вид западного побережья Грейнитхед, конец XVII века», которая достаточна меня заинтересовала хотя бы потому, что она представляла полуостров, на котором я жил.
Аукционный зал был огромным, холодным и викторианским. Косые лучи зимнего солнца падали в него через ряд высоких, как в соборе, окон. Большая часть покупателей сидела в плащах, а перед началом аукциона раздавалось хоровое покашливание, хлюпанье носом и шорох обуви о паркет. Появилась едва дюжина покупателей, что было явно необычным для аукционов у Эндикотта. Я даже не заметил никого из Музея Пибоди. Сам аукцион также был вялым; Шоу был продан еле за 18500 долларов, а редкая гравюра в резной костяной раме — за 750 долларов. Я надеялся, что это не значило, что пришел упадок в торговле маринистическими антиками. Ко всему прочему, мне только не хватало, чтобы я к концу года обанкротился.
Когда наконец аукционист выставил на продажу вид Грейнитхед, в зале осталось едва пять или шесть покупателей — не считая меня и одного свихнувшегося старпера, который являлся на каждый аукцион к Эндикотту и повышал цену на любую продажу, хотя все знали, что у него нет даже одной пары целых носков, и он жил в картонной коробке неподалеку от пристани.
— Дает ли кто-нибудь пятьдесят долларов? — провещал аукционист, заткнув большие пальцы рук за лацканы элегантного серого жилета, украшенного цепочкой от часов.
Я задвигал носом, как кролик, в знак подтверждения.
— Кто дает больше? Смело, джентльмены, Эта картина является частью истории. Побережье Грейнитхед в 1690 году. Настоящий раритет.
Желающих не было. Аукционист демонстративно вздохнул, ударил молоточком и заявил:
— Продано мистеру Трентону за 50 долларов. Следующий.
Меня не интересовало ничего больше на аукционе, поэтому я вылез из кресла и пошел в упаковочную. Сегодня в ней царствовала миссис Донахью, ирландка материнского вида, в полукруглых очках, с морковными волосами и великолепнейшим, самым большим задом, который я только видел в жизни, и один вид которого вызывал вполне определенные ощущения в штанах. Она взяла у меня картину, потянулась за бумагой для упаковки и веревкой, после чего взревела басом к своему помощнику:
— Дамьен, ножницы!
— Как здоровье, миссис Донахью? — с дрожью возбуждения в голосе выдавил я.
— Еле живу, — ответила она. — Болят ноги и давление не в порядке. Но мне так неприятно из-за вашей жены, мистер Трентон. Я даже расплакалась, как только услышала об этом. Такая красивая девушка, Джейн Бедфорд. Я знала ее, еще когда она под стол пешком ходила.
— Благодарю вас, — я кивнул головой.
— Значит, это и есть вид залива Салем? — спросила она, поднимая картину.
— Грейнитхед, точно к северу от Аллеи Квакеров. Видите этот холм? Теперь там стоит мой дом.
— Ага. А что это за корабль?
— Корабль?
— Здесь, у другого берега. Наверно же это корабль, не правда ли?
— Я поглядел на картину. Я не заметил этого раньше, но миссис Донахью была права. С другой стороны залива стоял парусник при полном рангоуте, нарисованный в таких темных красках, что я принял его за кучу кустов на берегу.
— Ну, не хочу вмешиваться в ваши дела, — сказала миссис Донахью, но знаю, что вы торгуете этими древностями с недавнего времени, а теперь вы потеряли любимую жену… На вашем месте я бы послушала доброго совета и постаралась проверить, что это за корабль.
— Вы думаете, что стоит? — заикнулся я. У меня не было претензий на то, что она давала мне советы. Хороший совет всегда пригодится, пусть даже он и исходит от Медузы Горгоны, хоть и с великолепным задом, упаковывающей картины.
— Ну, никогда ничего не известно, — заявила она. — Когда-то мистер Брейсноус купил здесь картину, на которой французские корабли, выплывающие из залива Салем, а когда он проверил названия этих кораблей, то открыл, что он владеет единственным изображением «Великого Турка», которое сохранилось до наших дней. Он продал эту картину Музею Пибоди за 55600 долларов.
Я еще раз посмотрел на удивительный, темный корабль, нарисованный на фоне картины, которую я как раз приобрел. Он не казался мне особенно достойным внимания. Анонимный художник не поместил на носу никакого названия. Вероятнее всего это был просто плод воображения, поспешно нарисованный для дополнения временной композиции картины. Но я решил, что попробую его идентифицировать, особенно если это мне советует миссис Донахью. Ведь именно она сказала мне в свое время, чтобы я поискал фирменный знак в виде головы грифона на фонарях из Род Айленда.
— Если заработаю на этом миллион, то выделю вам пять процентов, — пошутил я, смотря, как она уверенно запаковывает картину.
— Пятьдесят процентов или ничего, ты, жадина, — рассмеялась она.
Я вышел из аукционного зала, неся картину подмышкой. Остальные закупки — гравюры, акватинты и небольшая коллекция гравюр на стали — должны были быть доставлены в лавку в течение недели. Я только жалел, что не мог себе позволить приобрести картину Шоу.
На дворе, когда я спускался по ступеням перед парадным входом здания, солнце уже скрылось за крыши изысканных старых резиденций на улице Каштановой. Налетел холодный ветер. Удивительно, но меня миновала вновь та же секретарша, которую я видел в баре. На ней был длинный черный плащ и серый шарф. Она оглянулась и, не улыбаясь, посмотрела на меня.
На тротуаре я заметил Айэна Херберта, хозяина одного из самых элегантных магазинов с антиками в Салеме, разговаривающего с каким-то служащим Эндикотта. В магазине Айэна Херберта везде были мягкие ковры, артистично расположенные лампы и приглушенный шум голосов. Херберт даже не называл его магазином, а только салоном. Несмотря на это, он не был снобом, поэтому, увидев меня, махнул небрежно рукой.
— Джон, — сказал он, хлопая меня по плечу. — Наверняка ты знаешь Дана Воукса, руководителя отдела продажи у Эндикотта.
— Добрый день, — заговорил Дан Воукс. — Кажется, я немного на вас заработал, — он показал на пакет, который я держал под мышкой.
— Ничего особого, — ответил я. — Только старая картина с видом побережья, где я живу. Я купил ее ровно за пятьдесят долларов.
— Ну, раз вы удовлетворены… — улыбнулся Дан Воукс.
— Вот именно, — вмешался Айэн, — может, тебя заинтересует, что в музее в Ньюберипорте продают часть старой маринистической коллекции. Интересные экспонаты, некоторые даже магического характера. Например, знаешь ли ты, что раньше все корабли из Салема возили на палубе небольшие латунные клеточки, в которые ставились миски с овсянкой? Это были ловушки для демонов и дьяволов.
— Мне и сейчас что-то подобное пригодилось бы в отделе расчетов, — заметил Дан Воукс.
— Мне нужно возвращаться в Грейнитхед, — заявил я уже собираясь уходить, когда кто-то схватил меня сзади за плечо и дернул так резко, что я покачнулся и чуть было не потерял равновесие. Я очутился лицом к лицу с бородатым молодым человеком в сером твидовом пиджаке, задыхающимся и волнующимся, с растрепанными волосами.
— В чем дело, ко всем чертям? — заревел я ему.
— Извините, — сказал он, задыхаясь. — Я на самом деле очень извиняюсь. Я не хотел вас перепугать. Вы Джон Трентон? Джон Трентон из Грейнитхед?
— Да, это я. А кто вы, черт возьми?
— Крайне извиняюсь, — повторил молодой человек. — Я на самом деле не хотел вас нервировать. Но я боялся, что вы от меня уйдете.
— Послушай, парень, мотай отсюда, — вмешался Дан Воукс, подходя ближе. — Тебе везет, что я еще не вызвал фараонов.
— Мистер Трентон, я должен с вами поговорить наедине, — заявил молодой человек. — Это очень важно.
— Так мотаешь или вызвать фараонов? — бросил Дан Воукс. — Этот джентльмен мой хороший знакомый, и я предупреждаю, чтобы ты оставил его в покое.
— Хорошо, мистер Воукс, — сказал я. — Я поговорю с ним. — Если он будет невежлив, я начну кричать.
Айэн Херберт рассмеялся.
— До свидания, Джон. Заходи как-нибудь в магазин.
— Это значит в салон, — пошутил я.
Молодой человек в твидовом пиджаке нетерпеливо ждал, пока я не попрощаюсь с теми. Потом я поправил картину подмышкой и направился в сторону паркинга на Рили Плаза. Молодой человек шел рядом, время от времени подбегая, чтобы не потерять ритма шага.
— Это очень хлопотное положение, — заявил он.
— Почему хлопотное? — удивился я. — Я этого не заметил.
— Я должен сначала представиться, — сказал молодой человек. — Меня зовут Эдвард Уордвелл. Я работаю в Музее Пибоди, в отделе архивов.
— Ну что ж, приятно познакомиться.
Эдвард Уордвелл нетерпеливо дернул пальцами за бороду. Он принадлежал к тем молодым американцам, которые выглядят как чучела времен шестидесятых годов прошлого века: пионеры или проповедники. На нем были поношенные джинсы, а его волосы наверняка в течение месяца не видели расчески. Похожих на него молодых людей можно встретить почти на каждой фотографии времен начала расселения в таких местах как Манси, Блэк Ривер Фоллс или Джанкшн Сити.
Неожиданно он снова схватил меня за руку так, что мы остановились, и склонился так близко, что я почувствовал запах анисовых конфет в его дыхании.
— Все хлопоты в том, мистер Трентон, что мне строго приказали купить для архива картину, которую вы как раз купили.
— Эту картину? Речь идет о виде побережья Грейнитхед?
Он поддакнул.
— Я опоздал. Я хотел прийти на аукцион около трех. Мне сказали, что картина не будет выставлена на продажу раньше трех часов. Поэтому я подумал, что у меня еще много времени. Но я как-то забылся. Моя знакомая как раз открыла салон моды на площади Ист Индиа, я пошел ей помочь, ну, так все и вышло. Я опоздал.
Я пошел дальше.
— Значит, вам приказали купить эту картину для архивов Музея Пибоди?
— Вот именно. Это исключительно интересная картина.
— Ну, тогда я очень рад, — заявил я. — Я купил ее только потому, что она представляет вид моего дома. Всего за пятьдесят долларов.
— Вы купили ее за пятьдесят долларов?
— Вы же слышали.
— Знаете ли вы, что она стоит много больше? Это значит, что пятьдесят долларов — это обычная кража.
— В таком случае я рад еще больше. Я купец, как вы знаете. Я веду торговлю, чтобы заработать на свою жизнь. Если я могу купить за 50 долларов что-то и продать потом это что-то за 250 долларов, то это и есть мой хлеб.
— Мистер Трентон, — сказал Эдвард Уордвелл, когда мы сворачивали с площади Холок на улицу Гедни. — Эта картина имеет исключительную ценность. Она на самом деле необычна.
— Это великолепно.
— Мистер Трентон, я дам вам за эту картину 275 долларов. Сразу, из рук в руки, наличными.
Я остановился и вытаращился на него.
— 275 долларов наличными? За эту картину?
— Я закруглю сумму до 300 долларов.
— Почему эта картина так чертовски важна? — спросил я. — Ведь этого всего лишь довольно средняя акварель с видом побережья Грейнитхед? Ведь даже неизвестно, кто ее нарисовал.
Эдвард Уордвелл упер руки в бока, глубоко вздохнул и надул щеки, как будто разъяренный отец, пытающийся что-то объяснить инфантильному тупому сыну.
— Мистер Трентон, — заявил он. — Эта картина ценна, поскольку представляет вид залива Салем, которого ни один художник не воплотил в те времена. Она дополнит пробелы в топографии этих мест, поможет нам установить, где стояли определенные здания, где росли деревья, как точно проходили дороги. Знаю, что как произведение искусства картина плоха, но я успел заметить, что она необычайно точно передает подробности пейзажа. А именно это — самое важное для Музея.
Я на минуту задумался, а потом сказал:
— Я не продам его. Пока. Пока не узнаю, в чем здесь дело.
Я перешел на другую сторону улицы Гедни. Эдвард Уордвелл попробовал меня догнать, но проезжавшее такси гневно просигналило ему.
— Мистер Трентон! — закричал он, отскакивая перед капотом автобуса. — Подождите меня! Вы, наверно, не поняли!
— Может, я не захотел понять, — буркнул я в ответ.
Эдвард Уордвелл догнал меня, задыхаясь, и шел рядом, поглядывая время от времени на пакет с картиной с такой миной, как будто хотел его у меня вырвать.
— Мистер Трентон, если я вернусь в Музей Пибоди с пустыми руками, то меня выгонят с работы.
— Пусть выгоняют. Очень вам сочувствую, но не надо было опаздывать на аукцион. Если бы вы пришли вовремя, то вы получили бы эту картину. Теперь же картина моя и пока я не имею желания продавать ее. Особенно, извините, на улице, и в такую погоду, как сейчас.
Эдвард Уордвелл провел пальцами по непричесанным волосам, вследствие чего его прическа еще больше стала похожа на торчащий во все стороны индейский плюмаж.
— Извините, — сказал он. Я не хотел быть назойливым. Просто эта картина очень важна для музея. Понимаете, очень важна по архивным причинам.
Мне стало почти жаль его. Но Джейн постоянно вколачивала мне в голову, что в торговле антиками существует единственный принцип, который нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах. Никогда не продавай ничего из жалости, иначе сам будешь нуждаться в жалости.
— Послушайте, — заявил я. — Музей Пибоди мог бы время от времени одалживать эту картину. Я мог бы как-то договориться об этом с директором.
— Ну, я сам не знаю, — буркнул Эдвард Уордвелл. — Мы хотели иметь картину для себя. Можно ли на нее хотя бы посмотреть?
— Что?
— Можно ли хотя бы посмотреть на нее?
Я пожал плечами.
— Как захотите. Идемте в мою машину. Я запарковал ее рядом, на Рили Плаза.
Мы прошли через улицу Маргин и прошли и прошли через паркинг к моему восьмилетнему песочному Тормадо. Мы сели и я включил верхнее освещение, чтобы лучше видеть. Эдвард Уордвелл закрыл дверцу, потом сел поудобнее, как будто его ожидало путешествие миль в двести. Я почти ожидал, что он наденет пояс безопасности. Когда я развернул бумагу, то он снова склонился ко мне, и я снова почувствовал этот аптечный запах. Видимо, его ладони вспотели от переживания, поскольку он протер их о штанины своих джинсов.
Наконец я кончил разворачивать бумагу и опер картину о руль. Эдвард Уордвелл придвинулся так близко, что у меня даже заболела рука. Я мог заглянуть ему прямо внутрь волосатой спиральности левого уха.
— Ну и? — наконец спросил я. — Что вы скажете?
— Восхитительно, — ответил он. — Вы видите пристань Ваймана, здесь, со стороны Грейнитхед? Вы видите, как она мала? Обычная, на скорую руку скрепленная конструкция из балок. Не то, что пристань Дерби со стороны Салема. Там были склады, конторы и порт для кораблей из Вест Индий.
— Вижу, — ответил я равнодушно, стараясь сбить его с толка. Но он придвинулся еще ближе и всматривался в каждую малейшую подробность.
— А это Аллея Квакеров, она вот так ведет от деревушки, а в этом месте теперь Кладбище Над Водой, хотя оно называлось Блуждающее кладбище, только неизвестно почему. Знаете, что Грейнитхед до 1703 года назывался Восстание Из мертвых? Наверно потому, что поселенцы из Старого Света начинали здесь новую жизнь.
— Я слышал об этом от пары человек, — озабоченно сказал я. — А теперь, если позволите…
Эдвард Уордвелл выпрямился.
— Вы точно не примите 300 долларов? Лишь столько мне дали на это в музее. Три сотни наличными в руки, и никаких вопросов. Вы не получите лучшей цены.
— Вы так считаете? Я думаю, что все же получу.
— Кто вам столько еще даст? Кто заплатит хотя бы триста долларов за картину неизвестного происхождения, представляющую пляж в Грейнитхед?
— Никто. Но если Музей Пибоди решил дать за это триста долларов, то в случае нужды он может и повысить цену и дать четыреста долларов или даже пятьсот. Сами видите.
— Вижу? Что я вижу?
— Не знаю, — честно ответил я, вновь заворачивая картину в бумагу. — Может, плохую погоду, может, интерес к цене на гусиный жир.
Эдвард Уордвелл навернул себе на палец колечко от волос из бороды.
— Угу, — буркнул он. — Понимаю. Вижу точно, куда вы клоните. Что ж, в порядке. Скажем так, что в порядке. И злиться нечего. Но вот что я вам скажу. Я вам позвоню завтра или послезавтра, хорошо? Вы согласны? И мы поговорим еще раз. Знаете, об этих трех сотнях. Подумайте об этом. Может, вы измените мнение.
Я положил картину на заднее сидение, а потом протянул руку Эдварду Уордвеллу.
— Мистер Уордвелл, — сказал я. — Я могу вам обещать одно. Я не продам никому картину, пока не проведу исследования, и точного. А когда я решу ее продать, то Музей может превысить любую сумму, которую мне предложат. Достаточно ли честно поставлен вопрос?
— Вы не забудете об этой картине?
— Конечно, я не забуду ее. Почему вы решили думать, что будет иначе?
Эдвард Уордвелл пожал плечами, вздохнул и покачал головой.
— Без причины. Просто я не хотел бы, чтобы картина пропала или была уничтожена. Вы знаете, откуда она взялась? Кто ее продал?
— Не имею понятия.
— Ну так вот, я предполагаю, хотя и не полностью уверен, что эта картина происходит из коллекции Эвелита. Вы слышали об Эвелитах? Очень старая семья, большинство из нее теперь живет неподалеку от Тьюксбери, графство Дрейкат. Но всегда какие-то Эвелиты жили в Салеме, начиная с XVI века. Очень таинственная семья, отрезанная от мира, совсем как в книжках Лавкрафта. Вы слышали о Лавкрафте? Я слышал, что у старого Эвелита есть библиотека исторических книг о Салеме, рядом с которой все музейные приобретения ничтожны. У него есть также различные гравюры и картины. Эта картина наверняка принадлежала ему. Время от времени он выставляет их на продажу, не знаю, почему, но всегда анонимно, и всегда трудно подтвердить их подлинность, поскольку он не хотел об этом спорить и даже не хочет признавать, что они происходят из его коллекции.
Я снова посмотрел на картину.
— Интересно, — признался я. — Приятно знать, что в Америке еще осталось несколько настоящих оригиналов.
Эдвард Уордвелл задумался на минуту, прижав руки ко рту. Потом он опять спросил:
— Вы на самом деле не измените мнения?
— Нет, — ответил я. — Я не продам этой картины, пока не узнаю о ней чего-то больше.
Например, почему Музей Пибоди так срочно и настойчиво нуждается в ней.
— Но я ведь вам уже сказал. Уникальная топографическая стоимость. Это единственная причина.
— Я почти верю вам. Но вы позволите, чтобы я сам это проверил? Может, я должен поговорить с вашим директором?
Эдвард Уордвелл долго смотрел на меня, сжав зубы, а потом сказал отчаявшимся голосом:
— Хорошо. Я не могу вам этого запретить. У меня будет только надежда, что я не потеряю работу из-за того, что опоздал на аукцион.
Он открыл дверцу и вышел из машины.
Рад, что познакомился с вами, — заявил он и застыл, как будто в глубине души ожидал, что я уступлю и отдам ему картину. Потом он неожиданно добавил:
— Я знал достаточно хорошо вашу жену, прежде чем… ну, знаете, перед этим случаем.
— Вы знали Джейн?
— Конечно, — подтвердил он, и, прежде чем я успел расспросить его побольше, ушел в сторону Маргин, ежась от холода.
Я сидел в машине довольно долго и думал, что мне, к дьяволу, делать. Я еще раз развернул картину и еще раз присмотрелся к ней. Может, Эдвард Уордвелл говорил правду, может, это был единственный сохранившийся с того времени вид залива Салем с северо-востока. Однако я был уверен, что уже где-то видел подобный вид на гравюре или на ксилографии. Ведь трудно поверить, что один из наиболее часто рисуемых и изображаемых заливов на побережье Массачусетса был только один-единственный раз изображен в такой перспективе.
Это был удивительный день. У меня вообще не было желания возвращаться домой. Какой-то человек с лицом, прикрытым широкой тульей шляпы, наблюдал за мной с другой стороны улицы. Я включил двигатель и включил радио в автомобиле. Как раз передавали песенку:

5

Когда я выехал из Лафайет Роуд и свернул на север, в сторону Аллеи Квакеров, на северо-востоке над горизонтом уже собирались грозовые тучи, как будто стадо темных, покрытых шерстью бестий. Прежде чем я доехал домой, тучи уже закрыли небо. Первые капли дождя уже ударяли по капоту автомобиля.
Я пробежал по садовой дорожке, натянув плащ на голову, и выгреб ключи из кармана. Дождь шептал и шелестел в сухих стволах, опутывавших дворик. Первые, еще не слишком сильные порывы ветра начинали дергать кусты лавра у дороги.
Я как раз вкладывал ключ в замок, когда услышал женский шепот:
— Джон?
Я был парализован ледяным страхом и только еле успел повернуться. Сад был пуст. Я увидел только кусты, заросшую травянистую площадку и нарушаемую каплями дождя поверхность садового пруда.
— Джейн? — громко спросил я.
Однако никто не ответил, и обычный рассудок подсказал мне, что это не могла быть Джейн.
Однако дом выглядел как-то иначе. Мне казалось, что я чувствую чье-то присутствие. Я повернулся к саду и, моргая глазами под лупящими каплями дождя, пытался все же понять, в чем заключается разница.
Я влюбился в этот дом с первого взгляда. Меня восхитил его готический силуэт от 1860 года, слегка неухоженный вид, окна с ромбоидальными стеклами, оправленными в свинец, каменные парапеты, вьюнок, оплетающих двор. Дом построили на фундаменте более старого дома, и старый каменный камин, который теперь стоял в библиотеке, носил дату «1666». Но сегодня, слушая, как дождь лупит по позеленевшей черепице и оконная рама беспокойно поскрипывает на ветру, я начал жалеть, что не выбрал себе более уютного жилища, лишенного этой мрачной атмосферы кающихся призраков и воспоминаний.
— Джон? — раздался шепот; но может быть, это был только ветер. Черные тяжелые тучи висели теперь прямо над домом. Дождь усилился, желоба и водостоки хихикали как стадо демонов. Меня охватило морозящее кровь в жилах предчувствие, что мой дом посещается каким-то духом, который не имеет права появляться на земле.
Я обернулся на садовой тропе, а потом обошел дом кругом. Дождь промочил мне волосы и лупил по лицу, но прежде чем войти внутрь, я должен был увериться, что мой дом пуст, что в него не забрались хулиганы или взломщики. Я так себе это объяснял. Я продрался через заросший сорняком сад к окну салона и заглянул внутрь, прикрывая глаза ладонью, чтобы лучше видеть его внутренность.
Комната казалась пустой. Холодный серый пепел устилал кострище камина. Моя чашка стояла на полу, там, где я ее оставил. Я вернулся к парадному входу и прислушался. Капли дождя падали мне за шиворот плаща. Через тучи пробился луч света, и поверхность садового пруда на мгновение заблестела, как будто усыпанная серебряными монетами.
Я все еще стоял под дождем, когда, разбрызгивая грязь, в аллее проехал на шевроле один из моих соседей. Это был Джордж Маркхем, живший у Аллеи Квакеров под номером семь со своей женой-калекой Джоан и множеством истерических лающих карликовых псин. Он опустил стекло и выглянул из машины. На его шляпе был пластиковый чехол от дождя, а на его очках поблескивали капельки воды.
— Что случилось, сосед? — закричал он. — Принимаешь душ в одежде?
— Все хорошо, — уверил я его. — Мне показалось, что какой-то из желобов протекает.
— Следи за собой, иначе простудишься до смерти.
Он уже начал поднимать стекло, но я подошел к нему, с трудом продираясь сквозь грязь.
— Джордж, — спросил я. — Не слышал ли ты, чтобы кто-то шлялся здесь ночью? Около двух или трех часов утра?
Джордж задумчиво надул губы, а потом покачал головой.
— Я слышал ветер ночью, это точно. Но ничего больше. Никто не ходил по дороге. А почему тебя это так интересует?
— Даже не совсем уверен, почему.
Джордж задумчиво посмотрел на меня, а потом сказал:
— Лучше возвращайся домой и переоденься во что-то сухое. Не обращайся так мерзко со своим здоровьем только потому, что Джейн уже нет. Может, немного позже заскочишь к нам поиграть в карты? Старый Кейт Рид наверняка появится, если приведет в порядок свой ржавый тарантас.
Может, приду, Джордж, большое спасибо.
Джорджи уехал, и я снова был один под дождем. Я прошел по аллее и вернулся под дверь. Ну, подумал я, не буду же я стоять тут целую ночь. Я провернул ключ в замке и толкнул дверь, которая как всегда запротестовала протяжным скрипом. Меня приветствовала темнота и знакомый запах дыма и старого дерева.
— Есть ли здесь кто-то? — закричал я. Глупейший вопрос под солнцем. Здесь никого не было, кроме меня. Джейн уже больше месяца не было, и хотя я не хотел об этом и думать, но вынужден был постоянно помнить это, все время вспоминать ее последние секунды жизни, как в этих автомобильных катастрофах, часто показываемых по телевизору, где безвольные манекены вылетают через переднее стекло. Только что манекенами не были ни Джейн, ни наш еще не родившийся ребенок.
Я вошел внутрь, Не подлежало сомнениям, что атмосфера изменилась, совершенно так, будто кто-то во время моего отсутствия немного переставил мебель. Сначала я подумал; черт, я был прав, сюда кто-то вломился. Но часы, стоявшие в холе, все еще тикали с тошнотворным однообразием, а картина XVIII века, изображающая охоту на лис, все еще висела на старом дубовом валике. Джейн подарила мне эту картину на Рождество; такая сентиментальная шуточка, для лучшего напоминания об обстоятельствах, при каких мы с ней встретились. Помню, как в этот день я хотел поиграть ей на охотничьем роге, только ради петушиного хвастовства, но смог лишь затрубить громко, бессмысленно и страшно неэлегантно, как будто пернул гиппопотам. До сих пор я еще слышу ее веселый смех.
Я запер за собой дверь и пошел наверх, в спальню, чтобы переодеться в сухую одежду. Меня постоянно преследовало неприятное ощущение, что кто-то здесь был, что кто-то касался моих вещей, брал их в руки и откладывал на место. Я был уверен, что положил расческу на стол, а не на ночной столик. А мой будильник остановился.
Я напялил синий свитер-гольф и джинсы, а потом спустился вниз и налил себе остатки «Шивас Регал». У меня было намерение купить бутылку чего-то покрепче в Салеме, но из-за Эдварда Уордвелла и всей аферы с картиной совсем забыл зайти в магазин. Я проглотил виски одним глотком и пожалел, что его больше нет. Может, позже, когда закроется дырка в небе, я пройдусь в Грейнитхед и куплю пару бутылок вина и несколько порций готового обеда, например, лазаньи. Я уже не мог даже смотреть на эскалопы Солсбери, даже под угрозой пыток. Эскалопы Солсбери — наверняка самая отвратительная и невкусная еда во всей Америке.
Как раз именно тогда я снова услышал шепот, как будто где-то в доме две особы разговаривали обо мне вполголоса. С минуту я сидел неподвижно и вслушивался, но чем больше я напрягал слух, тем выразительнее я слышал лишь шум ветра или звон воды в желобах водостока. Наконец я встал, вышел в холл с пустым стаканом в руке и закричал:
— Алло!
Отсутствие ответа. Лишь непрестанный стук оконной рамы. Только вой ветра и отдаленный шум моря. «Извечный шепот все звенит на покинутых берегах морей». Снова Китс. Я чуть не выругал Джейн за ее Китса.
Я вошел в библиотеку. В ней было холодно и сыро. Под большой латунной лампой, которая когда-то висела в каюте капитана Генри Принса на корабле «Астроя II», находился столик, скрытый под письмами, счетами и каталогами аукциона прошлого месяца. На парапете окна стояло пять или шесть фотографий в рамках. Джейн в день получения диплома, Джейн и я в саду перед домом, Джейн с родителями, Джейн и я перед гостиницей в Нью Хемпшире; Джейн, щурящая глаза в зимнем солнце… По очереди я брал их в руки и с грустью рассматривал.
Однако в них было что-то удивительное. Каждая выглядела немного иначе, чем я помнил. В тот день, когда я сфотографировал Джейн в саду, я был уверен, что она стояла на тропинке, а не на травяной площадке — особенно потому, что она недавно купила себе новые замшевые туфельки цвета вина и не хотела их испортить. Кроме того, я заметил что-то еще. В темном оправленном в свинец стекле окна, как раз почти в пяти или шести футах за спиной Джейн, я заметил удивительное, светлое пятно. Это могла быть лампа или обычное отражение света, однако это пятно до беспокойства напоминало бледное женское лицо с впавшими глазами, которое мигнуло в окне так быстро, что аппарат не успел его четко зафиксировать.
Я знал, что в тот день не было никого, кроме меня и Джейн. Я очень внимательно обследовал фотографию, но так и не смог установить, чем являлось это пятно.
Я еще раз просмотрел все фотографии.
Трудно определить, в чем это заключалось, но у меня было впечатление, что на всех снимках люди и предметы были смещены. Незначительно, но заметно. Например, я сделал когда-то фотографию Джейн около памятника Джонатану Поупу, основателю пристани Грейнитхед и «отцу торговли чаем». Я был уверен, что когда в последний раз смотрел на эту фотографию, Джейн стояла справа от памятника, а теперь она находилась слева от него. Фотография не была перевернута во время воспроизведения, поскольку надпись «Джонатан Поуп» воспроизводилась как следует, слева направо. Я поближе присмотрелся к фотографии, потом отвел ее от глаз подальше, но так и не заметил никаких подозрительных следов. Кроме изменившегося положения Джейн я открыл еще один беспокойный факт, как будто кто-то пробежал там и отвернулся в ту секунду, когда делалась фотография. Это могла быть женщина в длинном коричневом платье или длинном коричневом плаще. Ее лицо получилось на фотографии смазанным, но были видны темные ямы глаз и невыразительная полоса губ.
Неожиданно я начал дрожать от страха. Или сама смерть Джейн потрясла меня до такой степени, что у меня появились галлюцинации и я постепенно сдвигался по фазе, или дом на Аллее Квакеров был безумным, его заселило чье-то ледяное присутствие, какая-то могучая, чужая и сверхъестественная сила.
Где-то в доме тихо захлопнулась дверь. Так закрывает двери санитарка, выходя из комнаты смертельно больного пациента.
На одну ужасную секунду мне казалось, что я слышу чьи-то шаги по ступеням. Спотыкаясь, я выбежал в холл. Там никого не было. Никого, кроме меня и мучающих меня воспоминаний.
Я вернулся в библиотеку. На столике лежала фотография Джейн в саду перед домом. Я еще раз взял ее в руки и присмотрелся, морща брови. В ней также было что-то не в порядке, но я так и не мог понять, в чем это заключается. Джейн улыбалась мне, как обычно; дом за ее спиной выглядел совершенно нормально, за исключением этого бледного отражения в стекле. Но что-то все же изменилось, что-то было не так. Мне казалось, что Джейн стоит не на своих ногах, что кто-то ее поддерживает сзади, так, как на этих ужасных полицейских фотографиях, представляющих жертв убийства. Я подошел к окну с фотографией в руке и выглянул в сад перед домом.
Фотография вроде бы делалась после полудня, поскольку солнце висело низко над горизонтом и на земле лежали удлиненные тени. Тень Джейн достигала до середины тропинки, поэтому хоть она и стояла в каких-то десяти футах дальше, за изгородью из лавр, скрывавшей ее ноги, я мог точно определить, в каком это было месте.
Я переворачивал фотографию на все стороны, сравнивая ее с расположением сада. Постепенно меня охватило такое отчаяние, что я был готов биться головой о стекло. Ведь это же было Н ЕВ ОЗ МО ЖН О !!! Это было совершенно и абсолютно Н ЕВ ОЗ МО ЖН О !!! Однако я держал в руках доказательство противоположного: эту иронически усмехающуюся фотографию. Это было невозможно, однако, и неоспоримо.
На фотографии Джейн стояла в единственном месте сада, в котором не мог бы стоять ни один человек: на креплении садовых качелей.

6

Стремглав я вылетел из дома и понесся по аллее между рядами сотрясаемых ветром тисов. Я добежал до главного шоссе в Грейнитхед, а потом свернул на северо-восток, в сторону торгового центра, где уже начинались постройки деревни. Это была порядочная трехмильная пробежка туда и назад, но я обычно ходил пешком, поскольку только так я мог себе представить немного движения. Но, тем не менее, именно сейчас я желал промокнуть и промерзнуть, желая увериться, что я еще не свихнулся и что дождь и ветер вокруг меня истинны, а не след моего бреда. Откуда-то справа донесся лай псины, упорный и нервирующий, как визг отвратительного ребенка. Потом неожиданный порыв ветра подхватил сухие листья, так что они завертелись перед моими глазами. В такие ночи с домов слетают крыши, ломаются телевизионные антенны и падают на дороги деревья. В такие ночи тонут корабли и гибнут моряки. Дождь и ветер. Жители Грейнитхед называют их «дьявольскими ночами».
Я миновал дома моих соседей. Скромный домик с двускатной крышей, принадлежащий миссис Хараден. Живописная беспорядочная усадьба Бедфордов с множеством решетчатых клумб и балконов. Суровая готическая вилла под номером семь, где жил Джордж Мартин. В домах было светло и тепло, мигали экраны телевизоров, люди ужинали; а каждое окно в эту холодную дождливую ночь было как воспоминание о счастливом прошлом.
Я чувствовал себя одиноким и очень перепуганным, а когда приблизился к шоссе, то меня охватило предчувствие, что кто-то за мной идет. Мне нужно было собрать всю свою храбрость, чтобы оглянуться. Но… слышны ли чьи-то шаги? Не сдержал ли кто-то дыхание? Не покатился ли камень, задетый чьей-то нетерпеливой ногой?
Я долго блуждал под дождем и ветром на главной дороге, ведущей к торговому центру Грейнитхед. Меня миновало несколько автомобилей, но ни один из них не задержался, чтобы подвезти меня, и я тоже не пытался их задерживать. Кроме этого, дорога была пуста, только перед домом Уолша трое молодых людей в непромокаемых куртках снимали с изгороди выдранное из земли и упавшее дерево. Один из них заметил:
— Как хорошо, что мы не выплыли сегодня вечером.
А я как раз припомнил песенку, любопытную песенку из Старого Салема:
Но поймали лишь рыбий скелет, Сокрушенное сердце что в челюстях держит.
Еще через минуту я увидел огни фонарей на паркинге у лавки и красную светящуюся надпись: «Открыто с 8 до 11». Витрина вся запотела, но внутри можно было различить яркие цвета современной действительности и несколько клиентов, делающих покупки. Я открыл дверь, вошел и вытер ноги о подстилку.
— Как плавалось, мистер Трентон? — вскричал Чарли Манци из-за стойки. Чарли был веселым толстяком с большой копной черных курчавых волос, но и он был способен на наиболее злобное ехидство.
Я поспешно стряхнул воду с плаща и задрожал, как промокший пес.
— Я как раз серьезно думал, не стоит ли заменить автомобиль на каноэ из березовой коры, — заявил я. — Это ведь будет наиболее дождливое место на всем Божьем свете.
— Вы так думаете? — бросил Чарли, кроя салями, — на Гавайях, в горе Байлеале, ежегодные осадки вроде бы составляют четыреста шестьдесят дюймов. Или в десять раз больше, чем здесь, так что не жалуйтесь.
Я забыл, что хобби у Чарльза было в рекордах. Рекорды погоды, рекорды бейсбола, рекорды высоты, рекорды скорости, рекорды самых толстых людей, рекорды в еде дыни, стоя на голове. Жители холма Квакеров знали, что в присутствии Чарли Манци никогда нельзя говорить, что что-то наилучшее или наихудшее в свете — Чарли всегда мог доказать, что это неправда. Самая низкая температура, зафиксированная на североамериканском континенте составляет минус 81 градус по Фаренгейту, и произошло это в местности Снег на Юконе в 1947 году, так что не пытайтесь убедить Чарли, что это «наверно самая холодная ночь в истории Америки».
Для хозяина крайне многопрофильной лавки Чарли был дружелюбен, болтлив и любил пошутить с клиентами. По существу, шуточная болтовня с Чарли представляла главную привлекательность лавки в Грейнитхед, кроме той мелочи, что это была ближайшая лавка в окрестностях. Некоторые клиенты, направлялись за покупками, готовили заранее то, что они скажут Чарли, надеясь, что этим победят его. Но они редко побеждали. Чарли прошел трудную школу и издевательств уже давно, когда еще был толстым и неуклюжим ребенком.
Несчастное детство и одинокая юность Чарли еще больше усугубили его личную трагедию. По какой-то счастливой шутке судьбы Чарли в возрасте 31 года встретил и женился на красивой, трудолюбивой учительнице из Биверли. И через два года ожиданий, несмотря на какие-то гинекологические осложнения, жена Чарли родила ему сына, Нейла. Но тут же врач предупредил их, что следующая беременность может убить миссис Манци, потому Нейл должен оставаться их единственным ребенком.
Они оба так обожествляли сына, что даже в Грейнитхед начали сплетничать об этом, что «если они так будут развращать парня, то совершенно его испортят». Резюмировал эти сплетни старый Томас Эссекс. И случилось же так, что одним дождливым послеполуднем, на Бридж Стрит в Салеме, Нейла, едущего на новехоньком мотоцикле, подарке от родителей на свою восемнадцатую годовщину, занесло, и он врезался головой в борт проезжавшего грузовика. Он умер через четверть часа.
Создаваемый каторжным трудом рай Чарли рассыпался на куски. Жена покинула его, то ли потому, что не могла выносить вида его ужасного горя от смерти сына, то ли потому, что не могла дать ему других детей. Так что у него не осталось ничего, кроме лавки, клиентов и воспоминаний.
Чарли и я, мы часто разговаривали о том, что с ними случилось. Иногда, когда он видел, что я исключительно угнетен, он приглашал меня в маленькую комнату сзади, обвешанную заказами клиентов и японскими порнографическими календарями, наливая мне стакан виски и рассказывая мне, что он чувствовал, когда узнал, что Нейла уже нет. Он говорил мне, как с этим справиться, как с этим смириться и научиться жить заново. «Не давай себя уговорить, что не следует переживать, как раз это неправда. Не давай себя уговорить, что легче забыть о ком-то, кто уже умер, чем о ком-то, кто бросил, и это неправда». Мне припомнились эти его слова, когда, промокший и замерзший, я стоял в его лавке в ту бурную мартовскую ночь.
— Чего вы ищете, мистер Трентон? — спросил он меня, одновременно взвешивая кофе в зернах для Джека Уильямса с автоколонки.
— Главным образом, алкоголя. Я подумал, что как раз в такую погоду пригодиться что-то для разогрева.
— Ну, тогда вы знаете, где он стоит, — сказал Чарли, махнув пакетом с кофе в сторону прохода между полками.
Я купил бутылку «Шивас», две бутылки наилучшего вина «Стоунгейт Пино Нуар» и несколько бутылок минеральной воды «Перрье». Я вытащил из холодильника лазанью, замороженного омара и несколько пачек приправ. У прилавка я еще взял половину булки хлеба.
— Это все? — спросил Чарли.
— Все, — я кивнул головой.
Он начал выбивать цены на клавиатуре кассы.
— Знаете что, — бросил он, — вам надо лучше питаться. Вы теряете вес и это вам вредит. Скоро вы будете выглядеть как тросточка Жене Келли в «Дождевой песенке».
— А насколько похудели вы? — спросил я. Мне не надо было объяснять, когда.
Он улыбнулся.
— Я вообще не похудел. Я не потерял ни грамма. Наоборот, прибавил двенадцать фунтов. Когда я чувствовал себя угнетенным, я съедал большую тарелку макарон с соусом из моллюсков.
Он открыл две коричневые бумажные сумки и начал паковать мои покупки.
— Толстый? — пробурчал он. — Жалко, что вы меня не видели тогда. Великий Чарли.
Я присматривался, как он укладывает мои покупки, а потом спросил:
— Чарли, не рассердитесь, если задам один вопрос?
— Смотря какой.
— Да вот, я хотел спросить, было ли у вас такое ощущение после смерти Нейла…
Чарли внимательно смотрел на меня, но молчал. Он ждал, в то время как я пытался найти слова, чтобы описать свои недавние переживания, чтобы хоть как-то косвенно узнать, не появились ли у меня галлюцинации, не свихнулся ли я или я просто так сильно переживал свой траур.
— Спрошу иначе. Было ли у вас когда-то чувство, будто Нейл все еще с вами?
Чарли облизал губы, как будто чувствовал на них вкус соли. Потом он заговорил:
— Это и есть ваш вопрос?
— Ну, скорее, это частично вопрос, а частично признание. Но если у вас когда-то было чувство… это значит, что вам не казалось, что он может и не совсем…
Чарли всматривался в меня наверно целую вечность. Но наконец он опустил взгляд, склонил голову посмотрел на свои мясистые руки, лежащие на прилавке.
— Вы видите эти руки? — спросил он, не поднимая головы.
— Вижу, конечно. Это добрые руки. Сильные.
Он поднял их вверх. Большие красные куски бекона, заканчивающиеся толстыми ороговевшими пальцами.
— Я должен был их себе отрубить, эти чертовы руки, — сказал он. Впервые я услышал, как он ругался, и волосы на моем загривке стали дыбом.
— Все, чего коснулись эти руки, превратилось в дерьмо. Король Мидас наоборот. Была же такая песенка, так? «Я король Мидас наоборот».
— Я никогда ее не слышал.
— Но это правда. Только взгляните на эти руки.
— Крепкие, — повторил я. — И ловкие.
О, да, конечно. Крепкие и ловкие. Но они недостаточно крепкие, чтобы притащить назад мою жену, и недостаточно ловкие, чтобы воскресить мне сына.
— Нет, — поддакнул я, неясно сознавая, что уже вторично за сегодняшний день я услышал о восстании из мертвых. В конце концов, мы не очень часто слышим это выражение, разве что в воскресные утра по телевизору. «Восстание из мертвых» для меня всегда было связано с запахом кожаной обуви, поскольку отец читал мне об этом лекции в сапожной мастерской, где я помогал ему. Восстание из мертвых на небе для тех, кто был добр, восстание из мертвых перед судом для тех, кто был зол. В детстве я долго не понимал значения этих слов, поскольку отец старался привить мне христианские принципы с помощью своеобразных методов. «Я выдублю тебе шкуру, если в день восстания из мертвых найду тебя среди грешников», — говаривал он.
Я помолчал еще немного, а потом заговорил:
— У вас никогда не было чувства, что… это значит вам никогда не казалось, что Нейл иногда к вам возвращается? Что он говорит с вами? Я спрашиваю только потому, что у меня самого было такое чувство и мне интересно, не…
Возвращается ко мне? — повторил Чарли. Его голос был необыкновенно тих. — Ну, ну. Возвращается ко мне.
— Послушайте, — сказал я. — Не знаю, не свихнулся ли я, но я постоянно слышу, что кто-то зовет меня, шепчет мне мое имя голосом Джейн. Мне кажется, что кто-то есть в доме. Это трудно объяснить. А прошлой ночью я мог бы поклясться, что слышу ее пение. Вы, думаете, что все это нормально? Это значит, что с вами это бывало? Вы слышали голос Нейла?
Чарли смотрел на меня с таким выражением лица, как будто хотел что-то сказать. С секунду он казался неуверенным и озабоченным. Но неожиданно он улыбнулся, поставил передо мной сумки с покупками, покачал головой и сказал:
— Никто не возвращается, мистер Трентон. Каждый, кто потерял дорогого человека, убеждается в этом на собственной шкуре. Оттуда нет возврата.
— Конечно, — поддакнул я. — Во всяком случае, благодарю вас, что вы меня выслушали. Всегда хорошо с кем-то поговорить.
— Вы просто устали и измучились. У вас разыгралось воображение. Почему вы не купите на сон найтола?
— У меня еще осталась куча таблеток намбутала от доктора Розена.
— НУ так принимайте их и хорошо питайтесь. От замороженных продуктов от вас останется только кожа да кости.
— Хватит, Чарли, ты же не его мать, — вмешался Ленни Данертс, хозяин лавки с подарками, который нетерпеливо ждал, чтобы его обслужили.
Я взял с полки программу телевидения, помахал на прощание Чарли и протолкался к выходу с кучей покупок. Все еще дуло, но дождь как будто утих. Я чувствовал свежий запах моря и влажной каменистой земли. Обратный путь — до Аллеи Квакеров и вниз, под гору, между рядами вязов — неожиданно показался мне очень длинным. Но у меня не было выбора. Я поправил сумки и двинулся через паркинг.
Посреди паркинга меня догнал кремовый бьюик. Водитель нажал на клаксон. Я склонился и увидел старую миссис Саймонс, легкомысленную и немного с причудами вдову Эдгара Саймонса, жившую за Аллеей Квакеров в большом доме, построенным самим Самуэлем Макинтайром note 2, чему я ей всегда завидовал. Она опустила стекло и заговорила:
— Может, вас подвезти, мистер Трентон? Ужасная погода, а вы должны возвращаться домой пешком с тяжелыми сумками.
— Буду крайне признателен, — искренне ответил я.
Она открыла багажник, чтобы я мог спрятать покупки, поэтому я положил сумки рядом с запасным колесом и после этого сел в машину. Внутри ее пахло кожей и лавандой — старыми духами — но скорее приятно.
— Прогулки в магазин — Это моя единственная гимнастика, — объяснил я миссис Саймонс. — В последнее время у меня нет возможности даже поиграть в сквош. Собственно, у меня ни на что нет времени, кроме работы и сна.
Может, это и хорошо, что у вас ни на что нет времени, — заявила миссис Саймонс, поглядывая назад, через длинный, покрытый каплями воды капот автомобиля. — Ничего не едет с вашей стороны? Я могу ехать? Эдгар всегда кричал на меня, что я еду, не глядя, свободна дорога или нет. Однажды я наехала прямо на коня. На коня!
Я посмотрел на шоссе.
— Вы можете ехать, — проинформировал я ее. Она выехала с паркинга с писком мокрых шин. Езда с миссис Саймонс всегда была интересным и нестандартным переживанием. Человек никогда не знал заранее, сколько она продлится, и доберется ли он вообще до цели.
— Не подумайте, что я ужасная сплетница, — начала миссис Саймонс, — но, не желая, я подслушала, о чем вы говорили в лавке с Чарли. В последнее время мне не с кем поговорить и я начинаю влезать не в свои дела. Вы не сердитесь, хорошо? Скажите, что вы не сердитесь.
— А почему я должен на вас сердиться? Ведь мы же не разговаривали о каких-то государственных тайнах.
— Вы спросили у Чарли, не возвращается ли его сын, — продолжала миссис Саймонс. — Так удивительно совпадает, что я точно знаю, что вам нужно. Когда умер мой дорогой Эдгар, десятого июля будет как раз шесть лет, я переживала то же самое. Целыми ночами я слышала его шаги на чердаке. Поверите? А иногда я слышала его кашель. Вы, конечно, не знали моего дорогого Эдгара, но он так характерно покашливал, как будто хмыкал.
— И вам и теперь все это слышится? — спросил я.
— Время от времени. Раз или два в месяц, а иногда и чаще. Иногда я захожу в какую-то комнату и мне кажется, что Эдгар в ней был секунду назад и только что вышел через другую дверь. Вы знаете, когда-то мне показалось, что я его видела, но не дома, а на Грейнитхед Сквер. Он был одет в чудной коричневый плащ. Я остановила машину и побежала за ним, но он исчез в толпе.
— Значит, спустя целых шесть лет у вас все еще есть такие переживания? Вы говорили о них кому-нибудь?
— Конечно, я советовалась со своим врачом, но он немногим помог. Он выписал таблетки и сказал, чтобы я перестала впадать в истерику. Самое удивительное, что эти переживания то сильнее, то слабее. Не знаю, почему. Иногда я ясно слышу Эдгара, а иногда слабо, как будто какую-то отдаленную радиостанцию. Кроме этого, все это еще меняется в зависимости от времени года. Летом я слышу Эдгара чаще, чем зимой. Иногда летними ночами в тихую погоду я слышу, как он садится на садовую стену, что-то поет или говорит что-то мне.
— Миссис Саймонс, — прервал я ее. — Вы на самом деле верите, что это Эдгар?
— Раньше не верила. Раньше я пыталась себе твердить, что это избыток воображения. Ох… смотрите же, что за идиотка, даже не обернется. В конце концов попадет под машину, если не будет внимательна.
Я поднял взгляд и в свете рефлекторов увидел на мгновение какую-то темноволосую девушку в длинном развевающемся плаще, идущую по обочине дороги. В этом месте шоссе делало поворот, огибая Аллею Квакеров с западной стороны, поэтому машина ехала относительно медленно. Я вывернулся на сидении, чтобы присмотреться к девушке, которую мы как раз проезжали. Снова полил дождь и стало очень темно, поэтому я мог легко ошибиться. Но на долю секунды, когда я видел ее через затемненное стекло автомобиля, я был уверен, что узнал ее лицо. Белое, бледное, как мел, с темными пятнами глаз. Такое же неясное, как лицо в стекле окна. Такое же, как лицо девушки, которая неожиданно повернулась, когда я фотографировал Джейн около памятника Джонатану Поупу. Такое же, как лицо секретарши из бара в Салеме.
Я почувствовал укол непонятного страха. Могла ли это быть она? А если да, то что бы это могло значить?
— Эти прохожие вообще раззявы, — пожаловалась миссис Саймонс. — Шляются себе, как будто вся дорога принадлежит им. А когда попадут под машину, то чья будет вина? Даже если они сами влезут под колеса, виноват всегда будет только водитель.
Я всматривался в девушку, пока она не исчезла из вида за поворотом. Лишь только тогда я повернулся к миссис Саймонс.
— Говорите? Извините, вы что-то сказали?
— Да так, лишь болтаю, — ответила миссис Саймонс. — Эдгар всегда мне твердил, какая я ужасная брюзга.
— Да, — заметил я. — Эдгар.
— Да, это очень удивительно, — подтвердила миссис Саймонс, неожиданно возвращаясь к нашему предыдущему разговору о духах и призраках. — Вы знаете, я слышала голос Эдгара и даже мне казалось, что я его видела. А теперь вы переживаете то же самое. Вы думаете, что Джейн пытается к вам вернуться. Вы так же думаете, верно? И все же Чарли вам заявил, что у вас это просто воображение.
— Но вы же наверно его не осудите? Ведь в это наверняка трудно поверить кому-то, если сам такого не переживешь.
— Но чтобы сам Чарли заявлял подобное, ну и ну!
— Что вы имеете в виду? — я уже начал нервничать.
— Только то, что у Чарли были такие же самые переживания с Нейлом, все это время после смерти бедного мальчика. Он слышал, как Нейл ходил в своей спальне, как он запускал двигатель своего мотоцикла. И вроде бы он даже видел его. Я немного удивилась, что он не сказал вам этого. В конце концов, ведь нечего же стыдиться. Почему он так поступил?
— Чарли… видел… Нейла? — недоверчиво переспросил я.
— Вот именно. Много раз. Главным образом из-за этого миссис Манци уехала из Грейнитхед. Чарли всегда говорил, что это потому, что у нее не могло быть больше детей. Но она на самом деле уехала потому, что не могла вынести этого чувства, что ее мертвый сын постоянно ходит по дому. Она надеялась, что так освободится от него.
— Так разве Чарли и теперь все еще слышит Нейла? — спросил я.
— По-моему, да. В последнее время он стал значительно более скрытным. По-моему, он просто боится, что если слишком много людей начнут интересоваться Нейлом, то это отпугнет его. Ведь вы знаете, как безумно он любил Нейла. Больше всего на свете.
Я немного подумал об услышанном, а потом сказал:
— Миссис Саймонс, у меня есть искренняя надежда, что это не шутка.
Она присмотрелась ко мне глазами, напоминающими шарообразные переспелые ягоды винограда. Я предупредительно махнул рукой в сторону переднего стекла, напоминая ей, что если она не хочет нас обеих убить, то пусть смотрит на дорогу, а не на меня.
— Шутка? — повторила она голосом, который неожиданно поднялся на одну октаву. Она смотрела на меня снова, моргая глазами, пока я не сказал резко:
— Внимание, миссис Саймонс. Следите за дорогой.
— Фи! — она легкомысленно фыркнула. — Шутка, а как же! Вы на самом деле думаете, что я способна на такие вульгарные шутки? Как же можно шутить над умершими?
— Значит, это правда? Чарли на самом деле вам так сказал?
— На самом деле.
— Тогда почему же он мне ничего не сказал?
— Не знаю. Наверно, у него были свои причины. Он даже со мной говорил лишь потому, что он был вновь выведен из равновесия после бегства миссис Манци. С того времени он редко об этом говорит. Только намеками.
— Миссис Саймонс, — заявил я. — Должен признать, что я начинаю бояться. Я не понимаю того, что творится. Я боюсь.
Миссис Саймонс опять взглянула на меня и чуть не врезалась в запаркованный не освещенный грузовик.
— Очень вас прошу, следите за дорогой, — опять взмолился я.
— Что ж, послушайте, — бросила она. — По-моему, у вас нет никаких причин для страха. Почему вы должны бояться? Джейн любила вас, когда была жива, так почему бы ей не любить вас и теперь, после смерти?
— Но она меня преследует, так же, как Эдгар преследует вас, так же, как Нейл преследует Чарли. Миссис Саймонс, ведь они же духи, не более, не менее.
— Духи? Ха, как в дешевом фильме ужасов!
— Я говорил о духах совсем не в этом смысле, а…
— Это просто кающиеся воспоминания, эхо прошедших чувств, — заявила миссис Саймонс. — Они же не призраки или что-то подобное. По-моему, ничего больше в этом нет. Это только следы прежних переживаний, оставшиеся от возлюбленных умерших.
Мы как раз доезжали до пересечения с Аллеей Квакеров. Я показал миссис Саймонс, в каком месте ей нужно остановиться.
— Вы можете здесь остановиться? Лучше всего вам не въезжать в аллею. Слишком темно, вы можете испортить рессоры.
Миссис Саймонс улыбнулась почти радостно и съехала на обочину. Я открыл дверцу. Внутрь вторгся влажный порыв ветра.
— Крайне обязан вам за любезность, — сказал я. — Очень вероятно, что мы еще поговорим с вами на эту тему. Знаете о чем. Об Эдгаре. И о Джейн.
Лицо миссис Саймонс освещала зеленоватая фосфоресценция с распределительного щита Бьюика. Она выглядела очень старо и очень патетично: маленькая, старая колдунья.
— Умершие желают нам только счастья, знайте это, мистер Трентон, — ответила она и с улыбкой покачала головой. — Те, кто нас любил при жизни, те так же к нам доброжелательны и после смерти. Я знаю это. И вы тоже в этом убедитесь.
На мгновение я заколебался.
— Спокойной ночи, миссис Саймонс, — наконец сказал я и закрыл дверцу. Я вынул сумки из багажника, закрыл его крышку и постучал по крыше автомобиля в знак того, что можно ехать. Бьюик поехал почти беззвучно. Задние огни отражались на мокрой смолистой поверхности дороги, как шесть больших алых звезд.
Умершие желают нам только счастья, подумал я. О, Господи!
Ветер завывал среди электрических проводов. Я посмотрел на темную Аллею Квакеров, окаймленную рядами вязов, шумящих на ветру, и начал длинное и трудное восхождение на холм.

7

Проходя по Аллее Квакеров, я чувствовал соблазн заскочить к Джорджу Маркхему и поиграть в карты с ним и со старым Кейтом Ридом. После смерти Джейн я забросил своих соседей, но если я собираюсь и дальше здесь жить, то что же, я должен посещать их чаще.
Но уже подходя к изгороди перед домом Джорджа, я знал, что только ищу предлога. Визит к Джорджу был только предлогом, чтобы оттянуть возвращение домой и к тем неизвестным ужасам, которые меня там ожидали. Визит же к Джорджу был бы просто трусостью. Я не позволю шепотам и удивительным звукам выгнать меня из собственного дома.
И все же я колебался, заглядывая в окно гостиной Джорджа. Я видел спину Кейта Рида, раздающего карты, и освещенный лампой стол, бутылки пива и клубы голубоватого дыма из сигары Джорджа. Я поднял повыше сумки с покупками, зачерпнул побольше воздуха в легкие и двинулся дальше по аллее.
Дом был погружен в абсолютную темноту, когда я добрался до места, хотя я хорошо помнил, что оставил зажженный свет над главным входом. Вьюнок, покрывающий стены, извивался, как волосы на порывистом ветру, а два прикрытых ставнями окна на втором этаже выглядели как глаза с прикрытыми веками. Дом не хотел выдавать своих тайн. Издали же я слышал неустанное угрожающее ворчание североатлантического прилива.
Я поставил сумки во дворе, вынул ключи и открыл главные двери. Внутри было тепло и тихо. В салоне на стенах танцевали отражения огня в камине. Я внес покупки и запер двери. Может, дом вообще не был одержимым? Может, прошлой ночью просто скрип качелей расстроил мне нервы и вызвал легкую атаку истерии?
Но тем не менее, когда я распаковывал покупки и поставил лазанью на печь, то обошел весь дом, первый и второй этаж, проверил каждую комнату, открыл каждый шкаф, заглянул на коленях под каждое ложе. Я хотел увериться, что в доме никто не прячется и никто неожиданно на меня не набросится, когда я начну есть.
Я вел себя просто по-идиотски, но что бы вы сами сделали на моем месте?
Где-то с час я смотрел телевизор, хотя передачи и были с помехами из-за бури. Я посмотрел «Сэндфорд», даже «Траппера Джона». Потом убрал после ужина, налил себе двойной виски и прошел в библиотеку. Я хотел еще раз посмотреть на эту картину, из-за которой Эдвард Уордвелл вертел мне дыру в брюхе. Я решил проверить, что за корабль был нарисован на картине.
В библиотеке царил довольно сильный холод. В обычное время это была самая теплая комната в доме. Мне не хотелось разжигать заново огонь и поэтому я включил электронагреватель. Однако через минуту с ним возникло короткое замыкание, выстрелили искры, нагреватель затрещал и погас. Разнесся запах жженого пластика и озона. На дворе ветви плюща выстукивали сложный ритм на окнах, как будто заброшенные души, стучащие в окно.
Я взял картину, все еще завернутую в бумагу, захватил с полок несколько книжек, при помощи которых надеялся идентифицировать корабль. «Торговый флот Салема» Осборна, «торговые корабли Массачусетса в годы 1650-1850» Уолкотта, в приливе вдохновения я захватил еще и «Великие люди Салема» Дугласа. Я помнил, что в старом Салеме более значительные купцы и политики нередко имели собственные корабли, а книжка Дугласа как раз и могла содержать указания, касающиеся корабля на картине.
Прежде чем я успел найти необходимые книги, в библиотеке стало так холодно, что мое дыхание превращалось в пар. Видимо, барометр свихнулся, подумал я. Но в холле было так же тепло, как и раньше, а барометр указывал на улучшение погоды. Я оглянулся на двери библиотеки. Что-то здесь было не в порядке. Может, влажность в воздухе. Какой-то сквозняк из камина. И мне снова показалось, что я слышу — но только что? Чье-то дыхание? Шепот? Я застыл и не мог решить, должен ли я вернуться в библиотеку и выйти против этих непонятных явлений или притвориться, что все это меня не волнует. Ведь, может, духи являются только тем, кто в них верит. Может, если я не поверю в них, то они потеряют силы, утратят желание и наконец оставят меня в покое?
Шепот. Тихий, упорный, настаивающий шепот, будто кто-то рассказывал какую-то длинную и исключительно неприятную историю.
— Ну хорошо, — сказал я вслух. — Ну хорошо, с меня хватит!
Я резко распахнул двери библиотеки, так что они затряслись в петлях и жалобно скрипнули. Библиотека, конечно же, была пуста. Только ветви плюща, барабанящие в окно. Только ветер и ливень, лупящий в окно. При каждом выдохе только пар вырывался из моего рта. Невольно я припомнил разнообразные фильмы ужаса, типа «Экзорциста», где присутствие демона зла отмечалось резким падением температуры.
— О'кей, — буркнул я, стараясь принять тон твердого типа, который великодушно решает оставить жизнь алкашу, пристающему к его жене. Я нащупал ручки и тщательно закрыл за собой двери библиотеки.
— Там ничего нет, — сказал я сам себе. — Никаких духов. Никаких демонов. Ничего!
Я забрал книги и картину, занес их в салон и разложил на коврике перед камином. Я развернул картину и стал держать ее перед собой. В мигающем свете огня нарисованное море, казалось, волновалось.
Было удивительно думать, что этот листок вручную выделанной бумаги прикрепили к мольберту более 290 лет назад меньше чем в четверти мили отсюда, что неизвестный художник воспроизвел с помощью красок фрагмент прошлого, день, когда мужчины в камзолах гуляли по пристани, а Салем был полон коней, повозок и людей в пуританских одеждах. Я коснулся поверхности картины кончиками пальцев. Многое говорило о неспособности художника. Цвета и перспектива были переданы решительно по-любительски. Однако что-то вызывало впечатление, что эта картина жила, что ее как раз нарисовали по какой-то важной причине. Так, как будто художник прежде всего спешил увековечить для потомства этот давно минувший день и потому старался так подробно вырисовать, как выглядел тогда залив Салема.
Теперь я понял, почему Музей Пибоди так интересовался картиной. Каждая подробность была передана с большой точностью, каждое дерево находилось на своем месте, было видно даже крутое начало Аллеи Квакеров, у которой стояли маленькие домики. Один из них мог бы быть предком моего дома: невысокая, костлявая развалюха с высокой каминной трубой и стенами, поблекшими от старости.
В свою очередь я присмотрелся к кораблю с другой стороны залива. Это был трехмачтовый парусник с общепринятым такелажем, хотя у него была и одна характерная черта, которой я не замечал раньше. На корме развевалось даже два больших флага, один над другим. Верхний изображал красный крест на черном фоне, нижний, видимо, представлял цвета арматора. Конечно, в 1691 году еще не знали «звезд и полос». Некоторые утверждают, что только капитан дальнего плавания из Салема, Вильям Драйвер, впервые поднял на мачту американский флаг «Олд Глори» («Старая Слава»), но это было уже в 1824 году.
Я долил себе виски и заглянул в книжку Уолкотта о торговых кораблях. Я узнал, что «сановники из Салема имели обычай вывешивать на своих кораблях два флага: один для обозначения владельца, другой в честь начинающегося рейса, особенно если этот рейс должен был иметь исключительное значение или приносить колоссальную прибыль»
В конце книги я нашел таблицу с рисунками флагов арматоров. Правда, эти рисунки были черно-белыми и трудно было разобраться в различных комбинациях крестов, поясов и даже звезд. Два из них были немного похожи на флаг арматора с корабля на картине, поэтому я сунул нос в «Торговый флот Салема» Осборна, чтобы найти что-то о хозяевах кораблей. Один случай был безнадежным: флаг Джозефа Уинтертона, эсквайра, который якобы первым командовал паромом, плавающим из Салема в залив Грейнитхед. Однако другой флаг принадлежал Эсе Хаскету, богатому купцу, радикальные религиозные убеждения которого вынудили его к бегству из Англии в 1670 году и который вскоре построил в Салеме наверно наибольший флот торговых кораблей и рыбацких судов на всем восточном побережье.
«Нам не многое известно о флоте Хаскета, — говорил текст, — хотя вероятнее всего в его состав входили четыре стофутовых торговых корабля и бесчисленные более малые единицы. На самом деле, корабль длиной в 100 футов по современным меркам не причисляется к большим, но это были наибольшие плавающие суда, которые могли безопасно входить в залив Салем. Приливы в нем достигают девяти футов, и большой корабль, свободно войдя в залив во время прилива, во время отлива несомненно сел бы на мель. До нашего времени сохранились названия лишь двух кораблей Хаскета: „Осанна“ и „Дэвид Дарк“. Вырезанная из кости модель „Осанны“, выполненная около 1712 года бывшим членом экипажа корабля, представляет корабль как трехмачтовый парусник, с флагом, украшенным пальмовым деревом в знак того, что корабль ходил в рейсы на Западную Индию. Но не сохранилось ни одного подобия „Дэвида Дарка“, однако следует допускать, что это был корабль, во многом похожий на „Осанну“…»
Я открыл «Великих людей Салема» и Дугласа и прочитал все, что мог найти об Эсе Хаскете. Хаскет, энергичный и неустрашимый предшественник Элиаса Дерби, видимо, снискал себе уважение не только как процветающий купец, но также и как фанатичный защитник пуританской веры. Элиас Дерби преобразовал Салем в один из наибольших и богатейших портов восточного побережья, сам воссияв славой первого миллионера в истории Америки: в то же время Хаскет держал в кулаке как кошельки, так и души сограждан. Согласно текстам, сохранившимся с тех времен:
«…мистер Хаскет глубоко верует, что по земле нашей ходят как Ангелы, так и Дьяволы, и вышеозначенный этого не скрывает, так как если человек должен верить в Бога и Его Небесные Воинства, говаривает мистер Хаскет, то одинаково он должен веровать и в Сатану и его слуг…»
Я уже хотел отложить книгу, с удовлетворением думая, что могу теперь продать картину Музею Пибоди или какому-то другому из постоянных клиентов как «уникальное изображение одного из торговых кораблей Эсы Хаскета», когда меня что-то кольнуло, чтобы я поискал имя Дэвида Дарка. Это было какое-то чудное имя, но оно затронуло какую-то струну в моей памяти. Может, сама Джейн когда-то о нем упоминала, может, кто-то из клиентов? Не скажу точно. Я еще раз пролистал «Великих людей Салема» и наконец нашел его.
Заметка была довольно короткой. Всего пара десятков строк очень убористого и мелкого петита: Дэвид Иттэй Дарк, 1610(?) — 1691. Фундаментальный проповедник из Милл Понд, Салем. В 1682 году ненадолго приобрел популярность, твердя, что несколько раз разговаривал с Сатаной и получал от него список всех душ в округе Салем, которые были прокляты и приговорены «к Страшным мукам в пламени», чего Сатана «уже не может дождаться». Дэвид Дарк был протеже и советник богатого купца из Салема Эсы Хаскета (см.) и в течение нескольких лет при помощи Хаскета старался ввести в приходе Салем радикальную религию фундаментализма. Дарк умер при таинственных обстоятельствах весной 1691 года, согласно отчетам некоторых свидетелей вследствие «самопроизвольного взрыва». Хаскет в честь Дарка присвоил своему наилучшему кораблю название «Дэвид Дарк», хотя интересно отметить факт, что все тогдашние записи, касающиеся корабля, были уничтожены из корабельных книг, расчетных книг, реестров и карт, существующих в тот период, вероятнее всего, по приказу самого Хаскета…»
Затем я как раз нашел то, что искал. Я следил пальцем за текстом по мере прочтения, я потом прочитал текст еще раз, вслух. Я чувствовал нарастающий прилив возбуждения, как и каждый торговец антиками, который открывает неожиданно для себя, что он является хозяином ценного и уникального.
Эмблемой «Дэвида Дарка» был красный крест на черном поле, символизирующий триумф божественной мощи над силами тьмы. В течение нескольких десятков лет после смерти Дэвида Дарка этой эмблемой, наперекор ее первоначальному значению, пользовались тайные общества «ведьм» и людей, занимающихся черной магией. В 1731 году вице-губернатор Вильям Кларк, председательствующий в суде по Уголовным Делам, издал запрещение использовать эмблему где бы то ни было.
Я выпустил книгу на пол и еще раз взял в руки картину. Так значит это и был «Дэвид Дарк», корабль, окрещенный именем человека, который утверждал, что разговаривал с дьяволом, корабль, даже название которого было стерто из всех местных реестров.
Черт, ничего удивительного, что Эдвард Уордвелл так страшно хотел приобрести эту картину для Музея Пибоди. Это могло быть единственным существующим в мире изображением «Дэвида Дарка». По крайне мере, единственным, которое уцелело после чистки 290 лет назад, когда его хозяин настрого приказал уничтожить все, что имело хоть какую-то связь с этим кораблем.
«Дэвид Дарк» выплыл из залива Салем под запрещенным черно-красным флагом. Я присмотрелся к кораблю поближе и понял, что художник изобразил его необычайно точно, хотя и поместил его на дальнем плане и хотя наверняка ежедневно много кораблей вплывало и выплывало из порта Салем.
Может художник вообще не хотел рисовать вид побережья Грейнитхед? Может, он хотел лишь увековечить историческое мгновение, когда «Дэвид Дарк» отправлялся в свой важнейший рейс? Но куда плыл этот корабль и зачем?
Пылающие поленья в камине неожиданно задвигались. Я перепугался и резко поднял голову. Мое сердце работало как помпа, старающаяся опорожнить трюм тонущего корабля. Ветер притих, и я теперь слышал только дождь, упорно шелестящий среди ветвей деревьев в саду. Я встал на колени на ковре, среди разбросанных книг, и вслушивался, вслушивался, надеясь, что дом не осмелится шептать, что двери не осмелятся открыться, что никакие духи трехсотлетней давности не осмелятся шляться по коридорам и ступеням.
А перед моими глазами «Дэвид Дарк» плыл по серому нарисованному морю к своему неведомому предназначению, таинственный и неясный на фоне прибрежных деревьев. Я всматривался в него, прислушиваясь, и поймал себя на том, что шепотом выговариваю его название:
— Дэвид Дарк…
С минуту царила тишина, были слышны лишь шум дождя и треск огня в камине. А потом раздался еле уловимый звук, тот самый звук, которого я так опасался. Невольно у меня вырвался сдавленный крик страха, как будто я очутился в самолете, который неожиданно начинает падать. Я весь оледенел и даже если бы хотел куда-то бежать, то все равно не смог бы сдвинуться с места.
Это скрипели садовые качели. Ритмично и регулярно, то же самое скрип-скрип, скрип-скрип, которое я слышал прошлой ночью. Не могло теперь быть никакой ошибки.
Я встал и на ватных шагах вышел в холл. Двери библиотеки, которые я закрыл, выходя, теперь были открыты. Не держит ручка? Я же запер двери, а теперь они были открыты. Кто-то или что-то их открыло. Ветер? Невозможно. Перестань сваливать все на ветер! Ветер может только шептать, шуметь, реветь, свистеть и бить ставнями, но он не может открыть запертых дверей, он не может переставлять предметы на фотографиях, он не может раскачивать так сильно садовые качели, чтобы они начали скрипеть. Кто-то есть в саду. Ты должен посмотреть правде в глаза: в твоем доме творятся чертовски удивительные вещи какой-то человеческой или нечеловеческой силой. Кто-то качается в саду, так ради Бога, сходи и посмотри. Иди и убедись сам, что это такое, чего ты так боишься. Посмотри этому в глаза!
Я вошел в кухню, спотыкаясь, как калека, так как мои ноги совершенно оцепенели, только неизвестно от чего, от страха ли или от стояния на коленях. Я доковылял до задних дверей. Заперты. Ключ на холодильнике. Я неуклюже потянулся за ключом и уронил его на пол. Умышленно? Да, ты не удержал ключ умышленно. Вся правда такова, что ты не хочешь туда выйти. Вся правда такова, что ты гадишь в штаны от страха, пока какой-то малолетний мерзавец прокрался в твой сад и качается на этих глупых качелях.
На четвереньках я нашел ключ. Я встал, вложил его в замок, перевернул и нажал на ручку.
А если это она?
Волны ледяного страха прокатывались через меня одна за другой, как будто кто-то непрерывно выплескивал на меня ведра ледяной воды.
А если это Джейн?
Не помню, как я открыл дверь. Помню только ливень, лупящий меня по лицу, когда я выходил через кухонный дворик. Помню, как я продирался через сорняки и высокую траву, все более ускоряя шаги от страха, и что не успею поймать на горячем того, кто качался. Однако еще больше я боялся того, что я успею прихватить кого-то на горячем.
Я обошел яблоню, растущую рядом с качелями, и застыл на месте, как вкопанный. Мокрые от дождя качели качались взад и вперед, высоко и ритмично. Мерно скрипели цепи, скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип, но сиденье было пустым.
Я глазел на это, тяжело дыша. Я ничего не понимал, но испытывал удивительное облегчение. Это же естественное явление, подумал я. Слава Богу! Наука, а не призраки. Какие-то магнитные колебания. Может, луна притягивает железо цепей в определенные периоды года так же, как и вызывает приливы, и как-то создает центробежную силу, согласно закону Ньютона, инерцию или что-то в этом роде. Может, в этом месте под землей есть магнитная сила и она заряжается при такой погоде, например, статическим электричеством из грозовых туч. А может даже качели раскачивает какой-то направленный поток воздуха, вихревой поток, создающийся вокруг дома, который…
Тогда я это увидел. Мигающий блеск голубоватого света на сидении качелей. Ничего больше, кроме отдаленной молнии, но этого было достаточно. Я еще больше напряг зрение. Качели качались, поскрипывая. Потом снова что-то блеснуло, немного ярче, чем в прошлый раз. Я отступил на два шага. Свет блеснул еще раз и мне показалось, что я вижу что-то, что мне не понравилось.
Бесконечные минуты ничего не происходило. Потом свет засиял еще раз, четыре или пять раз подряд, и в краткие проблески я увидел на качелях какую-то фигуру, как будто освещенную мигающим фосфоресцирующим блеском, в одну секунду ослепительно яркую, в следующую — являющуюся только негативом, отраженным на сетчатке глаза. Еле сформированную фигуру с размытыми контурами, как будто голограмма, высланная с какого-то отдаленного во времени и пространстве места.
Это была Джейн. И всякий раз, как только она появлялась в проблесках, она смотрела прямо на меня. Ее лицо не изменилось, просто удивительно удлинилось, как будто похудело. Она не улыбалась. Ее развевающиеся волосы потрескивали, как будто были полностью заряжены электричеством, как лейденская банка. Одета она была в какое-то белое платье с широкими рукавами, она иногда появлялась, а иногда исчезала, но качели раскачивались все время, вспыхивал свет и скрипели цепи, скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип; но ведь, Боже Всесильный, Джейн же не жила! Она была мертва, а я ее видел.
Я открыл рот. Вначале я не мог выдавить из себя и звука. Мое лицо было совершенно мокро от дождя, но в горле у меня была пустынная сухость и удивительный комок. Джейн смотрела на меня, не улыбаясь, а свет начал угасать. Вскоре я ее уже почти не видел, бледное пятно ладони на цепи качелей, неясное очертание плеча, волнистость развевающихся волос…
— Джейн, — прошептал я. Боже, как я был перепуган. Качели замедляли свое колебание. Цепи неожиданно перестали скрипеть.
— Джейн! — теперь закричал я. На секунду страх от ее вторичной потери победил весь долговременный испуг. Если она была здесь на самом деле, если благодаря каким-то адским силам она еще была здесь, если она еще заключена в чистилище или в потустороннем мире, если она еще не совсем умерла, то может быть…
Я не звал ее еще раз. Я хотел, но что-то меня сдерживало. Качели качнулись еще пару раз и замерли. Я посмотрел на них, а потом медленно подошел к ним и положил руку на мокрый деревянный поручень. На нем не было ничего, никакого следа, что там кто-то сидел. Два углубления, вытертые в сидении, были заполнены водой.
— Джейн, — выдавил я в третий раз, на этот раз вполголоса, но у меня не было чувства, что Джейн где-то близко. И я не был уверен, что на самом деле хочу ее вызвать сюда. Для чего она должна возвращаться? Ее изуродованное тело уже больше месяца как разлагается в гробу. Она уже не могла себе вернуть свое прежнее земное воплощение. Так на самом ли деле я хотел, чтобы она посещала дом и сад, чтобы она преследовала меня своим присутствием. Когда-то она жила, но теперь же она была мертва, а умершие не должны возвращаться в мир живых.
Я не позвал ее еще и по другой причине. Я припомнил, что Эдвард Уордвелл сказал, мне несколько часов назад в Салеме. «Знаете ли вы, что Грейнитхед до 1703 года назывался Восстание из Мертвых? Знаете ли вы, что Грейнитхед назывался Восстание из Мертвых?»
Промокший и глубоко потрясенный, я вернулся домой. Прежде, чем я вошел внутрь, я посмотрел на прикрытые ставни спальни. Мне показалось, что я замечаю свечение голубовато-белого света, но наверно это было иллюзией. Ведь каждый кошмар должен когда-то кончиться.
Но у меня было ужасное ощущение, что мой кошмар только начинается.

8

Джордж открыл дверь и удивленно посмотрел на меня.
— Немного поздновато для карт, Джон. Как раз мы собирались на сегодня кончить. Но если хочешь выпить с нами по порции перед сном…
Я вошел в холл и остановился, промокший, озябший, дрожа, как жертва автомобильной катастрофы.
— Что с тобой? — спросил Джордж. — Ты не простыл на этом дожде? Разве у тебя нет непромокаемого плаща?
Я повернулся и посмотрел на него, но я не знал, что сказать. Как я должен был объяснить ему, что я бежал по Аллее Квакеров в темноте, поскальзываясь и спотыкаясь на мокрых камнях, так, как будто за мной гнались все демоны ада? А потом как я ждал под его домом, приводя в порядок дыхание и убеждая сам себя, что за мной ведь никто не гонится, никакие духи, никакие вампиры, никакие белые мигающие призраки из гроба.
Джордж взял меня за руку и провел через холл в гостиную. На стенах холла, обклеенных клетчатыми обоями, висели рыболовные дипломы Джорджа и фотографии Джорджа, Кейта Рида и других старперов из Грейнитхед, гордо сыплющих трухой, держа в вытянутых руках огромных камбал, карпов и треску. В гостиной Кейт Рид допивал у камина последний бокал пива. Пустое инвалидное кресло миссис Маркхем стояло в углу, на сидении лежали спицы и что-то не до конца довязанное.
— Джоан пошла спать, — сказал Джордж. — Она легко устает, особенно в обществе такого скандалиста, как Кейт.
Кейт, седовласый отставной капитан рыбачьего катера, удовлетворенно фыркнул.
— Раньше я действительно был такой, — улыбнулся он, показывая в улыбке квадратные зубы с коричневыми пятнами от табака. — Раньше Кейт Рид не пропускал ни одной юбки в пределах взгляда, особенно содержащей молодое мясо. Спроси сам капитана Рея из Пир Транзит Компани, он подтвердит.
— Что выпьешь, Джон? — спросил Джордж. — Может, виски? Что-то ты бледно выглядишь.
— Таковы последствия, если спишь один, — подтвердил Кейт.
Я нащупал поручни дубового обитого ситцем кресла у камина и неуверенно грохнулся в него.
— Не знаю, как вам это сказать, — признался я дрожащим неуверенным голосом. Кейт посмотрел на Джорджа, но Джордж только пожал плечами в знак того, что не имеет понятия, в чем дело.
— Я… я бежал всю дорогу, — прозаикался я.
— Бежал? — удивленно повторил Кейт.
Неожиданно я почувствовал, что мне хочется реветь. Слезы показались на моих глазах от облегчения и воспоминания о пережитом страхе. Я не ждал такого дружелюбного приема со стороны двух местных ворчунов, которые обычно относились к чужакам с презрительным высокомерием и плевали им под ноги, а теперь проявляли ко мне столько заботы.
— Ну, хорошо, Джон, глотни виски и расскажи нам, что случилось, — предложил Джордж. Он вручил мне стакан, украшенный изображеньем корабля под парусами. Я сделал внушительный глоток. Спирт обжег мне горло и желудок так, что я закашлялся, но постепенно дрожь прекратилась, сердце перестало биться, и я как-то смог овладеть нарастающей истерией.
— Я пробежал сюда прямо из дома, — сказал я.
— Но почему же? — спросил Кейт. — Наверно же тебе не насыпали перца под хвост? — он произнес слово «хвост» с твердым акцентом Грейнитхеда. — Или дом у тебя горит?
Я посмотрел на Кейта и Джорджа. В этой знакомой комнате недавние переживания мне казались нереальными, как сон. Все выглядело так обычно: бронзовые часы на камине, мебель, покрытая ситцем, штурвал, повешенный на стене. Полосатый кот дремал, свернувшись у камина. Закопченные трубки из вереска торчали рядом в стояке. Наверху был слышен смех миссис Маркхем, смотрящей телевизор в постели.
— Я видел Джейн, — шепотом сказал я.
Джордж сел. Потом он встал, потянулся за своим бокалом пива и снова сел, не сводя с меня глаз. Кейт же молчал, все еще улыбаясь, хотя в его улыбке уже не было веселья.
— Где ты ее видел? — неожиданно очень мягко спросил Джордж. — У себя в доме?
— В саду. Она качалась на садовых качелях. Уже вторую ночь подряд. Вчера ночью она тоже качалась, только я ее не видел.
— Но сегодня ты ее видел?
— Только на минуту. Очень неясно. Как телевизионное изображение с помехами. Но это… была Джейн. Я уверен. А качели… качели качались сами по себе. Это значит, вместе с Джейн. Джейн раскачала качели так сильно, как будто была не духом, а живым человеком.
Джордж вытер губы и задумчиво наморщил лоб. Кейт поднял брови и потер подбородок.
— Вы не верите мне, — заявил я.
— Этого я не говорил, — запротестовал Кейт. — Я вообще ничего не говорил.
— Для тебя это было страшное потрясение, так? — вмешался Джордж. — Собственными глазами увидеть духа. Ты не думаешь, что это мог быть оптический обман, мираж? Иногда ночью человеку черт знает что может присниться, особенно на берегу моря.
— Она сидела на качелях, Джордж. Она была освещена каким-то голубым мигающим светом. Бело-голубым, как фотовспышка.
Кейт сделал внушительный глоток пива и вытер губы тыльной частью ладони. Потом он встал, помассировал себе спину, чтобы избавиться от зуда в позвоночнике, и медленно подошел к окну. Он раздвинул занавески и добрую минуту стоял, повернувшись к нам спиной, всматриваясь в темноту.
— Ты отдаешь себе отчет в том, что видел, правда? — спросил он.
— Знаю только то, что я видел мою жену. Она уже месяц как мертва, и все же я видел ее.
Кейт медленно повернулся и потряс головой.
— Ты не видел своей жены, Джон. Может, ты вообразил себе, что видишь ее, хотя на самом деле было что-то другое. Да, да. Я сам видел это сотни раз. В старые времена моряки смертельно боялись этого. Это называлось «огни святого Эльма».
— Огни святого Эльма? А что это такое, огни святого Эльма?
— Естественные электрические образования. Их видят чаще всего на мачтах кораблей, на радиоантеннах или на крыльях самолетов. «Безумные огни», как их называют в Салеме. Они мигают, как газовый факел. Именно это ты и видел, так? Такой мигающий свет.
Я посмотрел на Джорджа.
— Кейт прав, — сказал он. — Я сам их видел, когда выплывал на рыбную ловлю. На первый взгляд они действительно выглядят страшно нереально.
— Но я же видел ее лицо, Джордж, — заявил я. — Тут не могло быть никакой ошибки. Я видел ее лицо.
Джордж склонился и положил мне руку на колено.
— Джон, верю тебе, если говоришь, что видел ее. На самом деле верю, что ты видел Джейн. Но мы оба знаем, что духов нет. Мы оба знаем, что не могут восстать мертвые из могил. Мы можем верить в бессмертную душу и вечную жизнь, аминь, но мы знаем, что подобное не встречается на этом свете, ведь иначе повсюду было бы полно искупающих грехи душ, не так ли?
Он потянулся за бутылкой «Фоур Роуз» и налил мне еще один полный стакан. Потом продолжал говорить дальше:
— С самого начала ты храбро, очень храбро переносил это. Не далее как вчера вечером я говорил о тебе с Кейтом, что ты так достойно держишься. Но в глубине души ты очень несчастен, и время от времени эта боль дает о себе знать. Это не твоя вина. Просто так все и есть. Мой брат Уилф утонул в проливе однажды ночью 18 лет назад, и ты можешь мне верить, как я тяжко переживал это многие месяцы.
— Миссис Саймонс говорила мне сегодня, что она тоже видит своего умершего мужа.
Джордж улыбнулся и посмотрел на Кейта, который как раз был занят делом наполнения бокала новой порцией пива. Кейт тоже улыбнулся и покачал головой.
— Не переживай из-за того, что наболтала вдова Саймонса. Ведь известно, что с ней… — он значительно постучал себя пальцем по лбу.
— У старого Саймонса не было с ней легкой жизни, — добавил Кейт. — Он рассказывал мне, что она как-то продержала его всю ночь на дворе в одних кальсонах, потому что он хотел воспользоваться своими законными супружескими правами, а у нее почему-то в дыре не свербело. Как, по-твоему, нормальный мужчина вернулся бы к такой женщине, а тем более, дух?
— Не знаю, — ответил я. Я чувствовал себя все более потерянным. Я даже начинал сомневаться, действительно ли я видел Джейн в саду. И была ли это на самом деле Джейн? Мне было трудно в это поверить и еще труднее было точно припомнить, как выглядело ее лицо. Оно было удлиненным, как на картинах Эль-Греко, с потрескивающими волосами. Были ли эти волосы только электрическими скоплениями, огнями святого Эльма, как их называл Кейт. Он говорил, что они мигают, как горящий газ.
Я закончил второй стакан и поблагодарил за третий.
— Если выпью и этот, то не справлюсь с возвращением домой, даже на четвереньках.
— Хочешь, чтобы мы тебя проводили? — предложил Кейт.
Я потряс головой.
— Если там есть что-то, Кейт, то я должен только сам с этим справиться. Если это дух, то в таком случае — мой дух, и никому до этого дела нет.
— Ты должен поехать отдохнуть в отпуск, — сказал Джордж.
— То же самое мне советовал и отец Джейн.
— Он был прав. Нет смысла сидеть одиноким сычом в этом старом доме и раздумывать о прошлом. Ну, наверно, ты все же справишься!
— Ясно. Спасибо, что вы меня выслушали. Мне на самом деле это очень помогло.
Джордж кивнул головой в сторону бутылки.
— Нет ничего лучше хорошего виски для успокоения нервов.
Я пожал им обоим руки и отправился к выходу, но в холле я повернулся к ним.
— Еще одно, — сказал я. — Вы не знаете случайно, почему раньше Грейнитхед назывался Восстанием из Мертвых?
Кейт посмотрел на Джорджа, а Джордж посмотрел на Кейта. Потом Джордж сказал:
— Этого никто точно не знает. Некоторые твердят, что поселенцы из Европы назвали так это место, поскольку собирались тут начать новую жизнь. Другие болтают, что это просто такое же название, как и другие. Но мне лично больше всего нравится версия, что название было дано в честь Третьего Дня После Распятия, когда Христос восстал из гроба.
— Не думаете, что речь шла о чем-то другом?
— Например, о чем? — спросил Джордж.
— Ну… о чем-то таком, что я сегодня пережил. Миссис Саймонс тоже вроде бы имела такие переживания. И Чарли Манци из лавки.
— Чарли Манци? О чем это ты говоришь?
— Миссис Саймонс сказала мне, что Чарли Манци грезится его умерший сын.
— Это, значит, Нейл?
— Ведь у него же был единственный сын.
Джордж надул щеки в знак предрассудочного удивления, а Кейт Рид протяжно свистнул.
— Эта баба на самом деле свихнулась, — заявил он. — Ты вообще не должен слушать ее треп, Джон. Ничего удивительного, что у тебя теперь появляются привидения, если ты с ней разговорил. Ну, ну, еще тут тебе и Чарли Манци. Говоришь, что он видел Нейла?
— Вот именно, — подтвердил я. Мне стало стыдно, что я верил во все, что мне наболтала миссис Саймонс. Я не мог понять, почему я вообще слушал ее вздоро-бред и почему я решил сесть в ее машину. Видимо, я слишком промок, или был пьян, или даже просто был глуп.
— Послушайте, — я обратился к Джорджу и Кейту. — Я уже должен идти. Но если разрешите, Джордж, я прибегу к вам завтра утром по пути в свою лавку. Вы не имеете ничего против?
— Очень прошу, Джон. Ты можешь великолепно позавтракать с нами. Жена и я, мы делаем такие старинные гречневые лепешки. Она готовит тесто, ну, а мне приходится выпекать их. Непременно забегай, Джон.
— Спасибо, Джордж. Спасибо, Кейт.
— Будь повнимательней, слышишь?

9

Я вышел из-под номера семь и снова погрузился под моросящий дождь. Я свернул вправо, собираясь вернуться домой, но через минуту остановился, заколебался и посмотрел в сторону главного шоссе, где стоял дом миссис Саймонс. До десяти была еще пара минут, так что я подумал, что миссис Саймонс не рассердится, если я нанесу ей визит. Наверняка у нее мало друзей. Мало кто теперь жил у главного шоссе из Салема в Грейнитхед. Большую часть старых домов уже разрушили, чтобы освободить место для бензоколонок, супермаркетов и лавок, продающих забавные сувениры и живую приманку для рыб. Прежние жители Грейнитхеда также ушли, слишком старые, слишком измученные и слишком бедные, чтобы переехать в модные прибрежные резиденции, которые окружали залив Салем.
Дорога заняла у меня добрых десять минут. Наконец я добрался до дома миссис Саймонс — большого квадратного здания в федеральном стиле, с изящным силуэтом, с рядами запертых ставней и фигурным двориком с дорическими колоннами. Сад, окружающий дом, когда-то был ухоженным и старательно спланированным, но теперь одичал и зарос сорняками. Деревьев не подстригали лет пять, и они опутывали ветвями стены, как будто какие-то паукообразные создания, цепляющиеся за одеяния прекрасной принцессы. Однако красота этой принцессы канула в Лету, что я заметил, проходя по выстриженной среди сорняков тропинке. Резные балконы поржавели, в полопавшейся стене были длинные зигзагообразные трещины, и даже декоративная корзина фруктов над главным входом в сад — любимая и фирменная особенность творений Макинтайра — была выщерблена и обгажена птичьими фекалиями.
Ветер из-под Атлантики гулял по саду, посвистывая у углов дома, и бил ледяным холодом прямо в спину.
Я вошел по каменным ступеням во дворик. Мраморные плиты пола выщербились и потрескались, с дверей главного входа краска облазила полосами, как будто дерево отваливалось кусками. Я потянул за ручку звонка, в глубине дома раздался приглушенный звон. Я начал энергично потирать, разогревая, руки, но на этом ледяном ветру им было нелегко согреться.
Ответа не было, поэтому я позвонил еще раз и затем постучал. Дверная рукоять была сделана в виде головы химеры, с искривленными рогами и разинутой пастью разъяренного лица. Один ее вид мог бы перепугать любого даже в белый день, а к тому же она издавала глухой, хмурый гробовой звук, как будто кто-то стучал по крышке солидного, красного дерева, гроба.
— Ну, быстрее же, миссис Саймонс, — вполголоса поторапливал я ее. — Не буду же я здесь торчать всю ночь.
Я решил попробовать в последний раз. Я дернул за звонок, загремел рукоятью в дверь и даже завопил во всю глотку:
— Миссис Саймонс! Прошу вас! Есть ли в доме хоть кто-то?
Ответа не было. Я повернулся и спустился по ступеням дворика. Может, миссис Саймонс куда-то отправилась на визит, хотя я не мог себе представить, куда она могла пойти в это время и в такую погоду. Однако в доме нигде не горел свет, и хотя в темноте мало что можно было разобрать, мне казалось, что занавески на втором этаже не задернуты. Значит, миссис Саймонс не смотрела телевизор и не спала наверху в спальне.
Я обошел дом вокруг, чтобы проверить, нет ли света в окнах сзади. Лишь затем я увидел бьюик миссис Саймонс, запаркованный перед открытыми дверями гаража. Двери гаража колебались и стучали на ветру, но нигде не было и живой души. Никакого света, никакого звука. Только дождь, бубнящий по крыше автомобиля.
Ну что ж, неуверенно подумал я, может, кто-то за ней приехал? Во всяком случае, это не мое дело. Я развернулся, чтобы уйти совсем, когда неожиданно заметил краем глаза белый блеск в одном из окон на втором этаже.
Я застыл, повернувшись, и напряг зрение, щуря глаза под дождем. С минуту ничего не творилось, а потом снова появился блеск, такой краткий, что он мог быть чем угодно — отражением света фар проезжающего автомобиля, молнией, отражающейся в окне. Потом блеснуло еще раз, и еще: упорное мигание теперь длилось дольше, и я мог бы поклясться, что замечал лицо мужчины, поглядывающего на меня из окна.
В первую секунду я захотел убежать. На самом деле, при виде мигающей Джейн в саду я как-то смог овладеть страхом, но затем, когда я вернулся домой, я тут же сдался панике, помчался к передней двери и понесся по Аллее Квакеров, как перепуганный заяц.
Но теперь я набрался немного большей храбрости. Может, Кейт и Джордж были правы, может, сегодня вечером я видел только огни святого Эльма или какое-то другое естественное явление? Кейт говорил, что видел их сотни раз, так что в этом удивительного, что я увидел их дважды подряд?
Была еще одна причина, которая удерживала меня от бегства, глубоко спрятанная причина. Дело было в моем сложном чувстве к Джейн. Если Джейн на самом деле явилась передо мной как электрический дух, то в таком случае мне хотелось бы узнать о таких явлениях побольше. Даже если она не могла вернуться ко мне в физическом облике, наверно же существовал какой-то способ, чтобы связаться с ней и, может, даже поговорить. Может, вся эта болтовня о медиумах и вращающихся столиках имеет какой-то смысл? Может, душа человека это не что иное, как импульс электричества, составляющий его личность, отделяющийся от тела в минуту смерти, но все еще представляющий единство, все еще функционирующий, как человеческий разум? А раз разум содержит также прообраз тела, то разве не возможно, что время от времени тело показывается в виде мигающих нематериальных электрических образований?
Такие мысли клубились у меня в голове, когда я стоял перед домом миссис Саймонс. Я даже попытался открыть заделку кредитной карточкой, как это делают взломщики в кино, но заделка и не дрогнула. Видимо, ранние, девятнадцативековые замки не реагируют на пластик двадцатого века. Я обошел дом с другой стороны, огибая скрюченные, поросшие дикими розами деревья, цепляющиеся ветвями за стены, пока не нашел небольшое окно в подвал. Оно было защищено металлической сеткой, но в соленом морском воздухе железо проржавело, и было достаточно за него пару раз дернуть, чтобы сетка уступила.
Неподалеку, на заросшей садовой тропинке лежала слепая облупившаяся голова мраморного ангела. Я поднял ее, подтащил под стену дома и бросил в окно, как пушечное ядро. Раздался лязг лопнувшего стекла и глухой стук, когда голова шмякнулась о пол подвала. Я убрал пинками оставшиеся обломки, после чего сунул голову в окошечко, чтобы увидеть, что находится внутри.
Там царила полная темнота, была явная влажность, плесень и эта особая вонь гнилья, которая всегда присутствовала в старых домах, поскольку камень и дерево за долгие годы так пропитывались эссенцией минувших событий, что на них как будто оставался осадок грусти, горькая селитра гнева и прокисшая сладость радости.
Я вытащил голову и полез в окно подвала ногами вперед. Я разодрал штанину на колене о торчащий во фрамуге гвоздь и громко выругался в глухой тишине. Но спуск оказался очень легким. В отдаленном углу подвала раздался шорох и возбужденный писк. Крысы, злобные и опасные грызуны, если верить традиции — согласно которой крысы, живущие в Грейнитхед, были беглецами с тонущих кораблей. Наощупь я прошел через подвал с вытянутыми руками, как Слепой Пью из «Острова сокровищ» Стивенсона.
Я прошел по периметру весь подвал, пока наконец не нащупал деревянный поручень и каменные ступени, а при каждом моем шаге крысы пищали, подпрыгивали и поспешно убегали.
Дюйм за дюймом я добрался по ступеням до дверей подвала и нажал на ручку. К счастью, она не была заперта на ключ. Я открыл ее и вышел в холл.
Дом миссис Саймонс построили в те времена, когда Салем был пятым по величине портом в мире и шестым по богатству городом в Соединенных Штатах, поскольку он получал одну двадцатую от государственного дохода в виде таможенных пошлин. Холл тянулся через весь дом, от главного входа до задних дверей, ведущих в сад. Вдоль одной стены бежали великолепные резные ступени. Хотя на мне была обувь в мягкой подошве, мои шаги раздавались эхом по черно-белому полу и возвращались ко мне из темных салонов, пустых кухонь и окруженных галереями лестничных площадок.
— Миссис Саймонс? — закричал я, слишком тихо, чтобы меня кто-то услышал. И мой собственный голос тут же эхом вернул мне: «Миссис Саймонс?»
Я вошел в самый большой салон, высокий, пахнущий пылью и лавандой. Мебель в нем была старомодной, но не антикварной; обычная традиционная мебель, снискавшая себе популярность в середине пятидесятых годов, приземистая и дорогая, якобинская по моде Гренд Рапидс note 3. С другой стороны салона я увидел мою собственную бледную физиономию, отраженную в зеркале над камином, и быстро отвел взгляд, прежде чем меня снова начал охватывать страх.
Миссис Саймонс нигде не было внизу. Я заглянул в столовую, где пахло дымом свечей и прогорклыми грецкими орехами. В кладовую, которая, несомненно, была последним криком моды во времена, когда строился дом. В старомодную кухню с белыми мраморными столами. Потом я вернулся в холл, сделал глубокий вдох и начал подниматься по лестнице на второй этаж.
Я был на середине пути, когда снова увидел бело-голубое свечение за дверями одной из спален. На секунду я застыл, вцепившись рукой в поручень, но я знал, что нет смысла тянуть дальше. Или я узнаю, что означают эти электрические импульсы, или я могу бежать отсюда, забыв о миссис Саймонс, Нейле Манци и обо всем, включая это и Джейн.
— Джон, — заговорил знакомый шепот как раз мне в ухо. Я снова почувствовал шевеление волос на голове, эти уколы медленно нарастающего страха. Из-под дверей спальни еще раз блеснул свет. В абсолютной тишине были слышны лишь приглушенные треск и гудение, которыми обычно сопровождаются мощные электрические разряды. Веяло ужасающим холодом.
— Джон, — услышал я снова, но на этот раз невыразительно, как будто два голоса шептали хором.
Я добрался до верха ступеней. Лестничная площадка была устлана ковром, когда-то толстым, теперь вытертым. На стенах висело немного картин. В царящей здесь темноте я не видел, что на них изображено. Лишь местами из темного масляного фона выступало чье-то бледное лицо, но я не замечал ничего больше, а света зажигать не хотелось, чтобы не переполошить того, что так блестело и мигало в спальне.
Я долго стоял перед ее дверьми. Чего ты боишься? — допрашивал я сам себя. Электричества? Так в этом ли дело? Ты перепугался электричества? Не надо, ты ведь только что сам для себя выдумал прекрасную теорию, объясняющую существование духов, электрические матрицы, импульсы, образования, кучу подобного вздора, а теперь боишься открыть дверь и посмотреть на несколько гаснущих искорок? Ты веришь сам в свою теорию или нет? Ведь если не веришь, то ты вообще не должен был сюда приходить, ты должен был нестись в ближайшую забегаловку с алкоголем, ведь это единственное место, где тебя наверняка не будут посещать никакие духи.
Я взялся за ручку двери и в ту же секунду услышал пение. Тихое, тихенькое, но достаточно выразительное, чтобы заморозить всю кровь во всех жилах:
Мы выплыли на ловлю из Грейнитхед Далеко к чужим побережьям…
Я закрыл глаза и как можно быстрее открыл их из страха, что кто-то или что-то появится, пока я не буду видеть.
Но поймали лишь рыбий скелет, Сокрушенное сердце что в челюстях держит.
Невольно я откашлялся, как будто должен был провозгласить тост. Потом я нажал на ручку и осторожно открыл дверь.
Раздался оглушительный треск, ослепительно блеснул свет. Двери резко открылись, вырывая ручку из моей руки. Я стоял на пороге с открытым ртом, не способный говорить, неспособный двигаться, я всматривался в зрелище, которое было у меня перед глазами.
Это была огромная, богатая спальня с большим, завешенным занавесками окном и резным ложем с балдахином. Напротив, в углу, стояла мигающая, ослепляющая фигура мужчины с широко распростертыми руками. Воздух вокруг него дрожал и потрескивал, насыщенный электричеством, голубые молнии конвульсивно извивались, как черви на сковороде. Лицо мужчины было длинным и худым, удивительно искривленным, глаза выглядели как два черных пятна. Но я видел, что он смотрит на потолок. С необъяснимым чувством страха я также поднял взгляд.
Там висела большая двенадцатиплечная люстра с множеством хрустальных подвесок и дюжиной позолоченных поручней для свечей. К моему удивлению, люстра качалась из стороны в сторону, а когда треск электричества утих, я услышал звон хрустальных украшений, резкий и немелодичный, совсем так, как будто кто-то пытался их стряхнуть, как яблоки с дерева.
Что-то лежало, растянувшись, на люстре. Нет, еще хуже. Кто-то лежал на люстре. Механически я сделал два или три шага вперед и уставился на потолок, совершенно ошеломленный, не веря своим собственным глазам.
Это была миссис Саймонс. Каким-то чудом цепь, на которой висела люстра, пробила ее насквозь, и теперь она лежала лицом вниз на двенадцати разветвляющихся плечах, дрожа и бросаясь, как рыба на крючке, цепляясь за подсвечники и хрустальные подвески, изворачиваясь в непонятной, невероятной муке.
— Боже, Боже, Боже, — лепетала она. Из ее рта текли струйки крови и слюны. — Боже, освободи меня, Боже, освободи меня, Боже, Боже, Боже, освободи меня.
Я посмотрел расширенными глазами на мигавший призрак, который все еще стоял на другой стороне спальни с поднятыми руками. На лице мужчины не было улыбки или гнева, только какое-то хмурое непонятное сосредоточение.
— Сними ее! — закричал я ему. — Ради Бога, сними же ее!
Но мигающий призрак игнорировал меня, как будто мои слова совершенно не доходили до него.
Я снова посмотрел на миссис Саймонс, которая всматривалась в меня вытаращенными глазами из-за висящих подвесок. Кровь начала капать на ковер, сначала капля за каплей, потом все быстрее, пока не хлынула ручьем. Миссис Саймонс сжала хрусталики, которые лопнули в ее руках. Обломки стекла пробили тело и выскочили из ее рук.
Я отступил на пару шагов для разбега, подпрыгнул, пытаясь достать до люстры и сорвать ее с потолка. На первый раз мне удалось только схватиться одной рукой. С секунду я висел на люстре, а потом должен был ее отпустить. На второй раз захват мне удался лучше. Я медленно колебался туда и назад, а надо мной миссис Саймонс содрогалась, истекала кровью и молила Бога о спасении.
Раздался треск, и люстра опустилась на пару дюймов. Потом рухнула на пол с оглушительным лязгом, как тысяча разбитых стекол, таща на себе миссис Саймонс. Вся спальня была заляпана кровью и засыпана осколками стекла.
Я неловко отскочил, но споткнулся и упал на колени. Я немедленно же вскочил опять. Призрак на другой стороне спальни побледнел и почти исчез, оставив вместо себя только дрожащий приглушенный блеск. Топча разбитое стекло, я подошел к миссис Саймонс, встал на колени и положил руку ей на лоб. Тело ее было холодным, как у трупа, но глаза все еще были раскрыты, а губы шевелились, что-то вполголоса бормоча.
— Спасите, — простонала миссис Саймонс, но в ее голосе уже не было никакой надежды.
— Миссис Саймонс, — сказал я. — Я позвоню в скорую помощь.
Она с усилием подняла голову, чтобы посмотреть на меня.
— Слишком поздно, — выдавила она. — Я прошу только… вытяните эту цепь…
— Миссис Саймонс, я же не врач. Я не должен даже…
— Как тут холодно, — прервала она меня. ЕЕ голова снова упала назад, на битое стекло. — О, Боже, мистер Трентон, как тут холодно. Пожалуйста, не уходите.
Я не знал, что я должен делать. С минуту я держал ее за руку, но наверняка она ничего не чувствовала. Я отпустил ее руку.
— Миссис Саймонс, я должен позвонить на скорую помощь, — настойчиво повторил я. — Где тут есть телефон? Есть ли на втором этаже телефон?
— Только не уходите. Прошу вас, побудьте здесь со мной. Он может вернуться.
— Кто может сюда вернуться? Кто здесь был, миссис Саймонс?
— Только не уходите, — прошептала она. Ее веки уже начали дрожать, посылая последние безнадежные сигналы в исчезающий перед ней мир. В темноте я различил белки ее глаз. — Останьтесь. Защитите меня от него.
— Но кто же здесь был, миссис Саймонс? — спросил я ее. — Вы должны мне все сказать. Это важно. Был ли это Эдгар? Был ли это ваш муж? Вы только кивните головой, если здесь был ваш муж. Вы можете кивнуть головой?
Она закрыла глаза. Она дышала медленно и с трудом. Из ее горла вырывался хрип. Я знал, что должен вызвать скорую помощь, но я также знал, что это не поможет. Было уже чересчур поздно.
Она умерла, не сказав больше ничего. Последнее дыхание вырвалось из ее легких, как долгий, протяжный вздох. Я с минуту посмотрел на нее, а потом встал. Стекло захрустело под моими ногами.
Собственно, мне вообще не нужно было спрашивать ее, появился ли сегодня Эдгар в этой комнате. Я знал, что это был он. Так же как и призрак, появившийся на моих качелях, наверняка был призраком Джейн. Умершие возвращались, чтобы преследовать живых, которые их когда-то любили.
И я знал еще больше. С ужасом я отдал себе отчет в том, что эти призраки вовсе не были такими безвредными формами электричества. Эти призраки могли совершать ужасные, непонятные преступления. Могли и хотели.
Я нашел телефон на столике в холле. Я поднял трубку и глухо сказал:
— Прошу соединить с отделением полиции. Да, это срочно.

10

Сержант открыл дверь камеры, и Уолтер Бедфорд поспешно влетел в помещение, слишком быстро для малых замеров этого помещения. Он задержался, посмотрел на меня и незначительно покачал головой, как будто удивленный моим видом.
— Джон?
— Благодарю, что пришли, Уолтер, — сказал я. — Я благодарен вам.
— Вроде бы ты убил эту женщину? — бросил Уолтер. Он не положил папки.
— Да, она была убита. Но не мной.
Уолтер повернулся к сержанту, который привел его.
— Нет ли здесь места, где можно было бы спокойно поговорить?
Сержант немного поколебался и наконец сказал:
— О'кей, на другой стороне коридора есть комната для прослушиваний. Но сами понимаете, что я должен буду оставить дверь открытой.
— Это не мешает, — уверил его мистер Бедфорд. — Проведите нас туда.
Сержант впустил нас в комнату с бледно-зелеными стенами, снабженную обшарпанным столом и двумя складными стульями. На столе стояла переполненная пепельница, а вся комната просмердела старым табачным дымом.
— Вы можете открыть окно? — обратился мистер Бедфорд к сержанту, но полицейский только улыбнулся и покачал головой.
Мы сели друг напротив друга. Мистер Бедфорд открыл папку, вынул желтую пачку бумаги и снял колпачок с дорогой перьевой авторучки. Вверху он отметил дату, подчеркнул ее, затем написал «Дж. Трентон. Убийство». За дверями полицейский громко высморкался.
— Можешь ли мне сказать, что ты делал в доме этой женщины? — спросил мистер Бедфорд.
— Я пошел туда с визитом. Хотел с ней поговорить.
— Согласно заявлению полиции, ты вошел в дом через окошко в подвал. Ты всегда именно так наносишь визиты?
— Я звонил в дверь, но никто не открывал.
— Если никто не открывает на звонок, то это обычно значит, что никого нет дома. Почему ты тогда не ушел?
— Я хотел уйти, но увидел чье-то лицо в окне на втором этаже. Лицо мужчины.
Уолтер Бедфорд записал: «лицо мужчины». Потом спрашивал дальше:
— Был ли этот кто-то тем, кого ты знал?
— Это был кто-то, о ком я только слышал.
— Не понимаю.
— Попросту, — объяснил я, — раньше этим же вечером миссис Саймонс подвезла меня из лавки в Грейнитхед и рассказала мне о нем.
— Описала ли она его.
— Нет.
— Тогда откуда ты знал, что это был именно тот самый мужчина, тот, которого ты видел в окне?
— Но ведь это должен был быть он. Ведь он же не был обычным человеком.
— Что это значит: «не был обычным человеком»? А кем же он был?
Я поднял руки вверх.
— Уолтер, — сказал я. — Ты прослушиваешь меня таким образом, что мне на самом деле очень трудно объяснить все, что произошло.
— Джон, — ответил мистер Бедфорд. — Я прослушиваю тебя так, как тебя будет прослушивать окружной прокурор. Если ты не сможешь объяснить то, что произошло, когда я задаю тебе простые вопросы, то предупреждаю заранее, что на прослушивании у прокурора у тебя будут очень даже серьезные хлопоты.
— Понимаю, Уолтер. Но теперь я нуждаюсь в твоей помощи, а если я не расскажу тебе все по очереди, ты не будешь способен мне помочь. Ты спрашиваешь меня только об одних лишь фактах, но самих фактов здесь недостаточно.
Мистер Бедфорд скривился, но потом пожал плечами и отложил ручку.
— Ну хорошо, — уступил он. — Расскажи мне все по порядку. Только помни, что мы должны будем подогнать твои показания к общепринятым методам прослушивания в суде, иначе ты проиграешь, независимо от того, виновен ты или нет. Все обстоит именно так.
— Считаешь, что я виноват?
Через губы мистера Бедфорда пробежали легкие, но заметные судороги.
— Тебя нашли одного в темном доме с убитой женщиной. Раньше в этот же вечер несколько человек видело тебя с ней в автомобиле, а у полиции еще есть свидетели, которые утверждают, что ты был очень взволнован, прежде чем пошел к ней. Один из них сказал, что ты был «беспокоен и расстроен, будто что-то тебя мучило».
— Честнейший старина Кейт Рид, — с горечью проворчал я.
— Таковы факты, Джон. Неоспоримые факты. Нужно смотреть правде в глаза. Естественно, если ты твердишь, что ты невиновен, то я верю тебе, но, может лучше было бы признаться, чтобы избавить себя от нескольких лишних лет в тюрьме. Роджер Адамс человек рассудительный, с ним можно всегда поторговаться. Или ты даже можешь свалить все на невменяемость.
— Уолтер, я невиновен и я не невменяем. Я не убивал миссис Саймонс, и это все.
— Ты хочешь сказать, что это сделал тот, другой? Тот мужчина, который не был, по твоим словам, обычным человеком?
Я оттолкнул кресло и встал.
— Уолтер, ты должен выслушать меня. Мне трудно об этом говорить, а тебе еще труднее будет в это поверить. Но ты должен помнить только одно, что это — правда.
Мистер Бедфорд вздохнул.
— Ну, хорошо. Говори.
Я прошел через комнату и остановился у окрашенной в зеленое стены, повернувшись спиной к Уолтеру. Мне как-то легче было говорить, стоя лицом к стене. Сержант сунул голову в двери, чтобы проверить, не выскочил ли я в окно, а потом спокойно вернулся к чтению газеты.
— Что-то удивительное творится в Грейнитхед этот весной, хотя я и не знаю, почему это так происходит. Жители Грейнитхед видят удивительные вещи. Духов, если хочешь знать точно и если это все должно объяснить. Во всяком случае, призраков, мигающих и светящихся призраков тех людей, которые жили в Грейнитхед и недавно умерли.
Мистер Бедфорд не ответил ни слова. Я мог себе представить то, что он думает. Типичный случай убийства в состоянии временной невменяемости.
— Миссис Саймонс говорила мне в машине, — продолжал я, — что она видела и слышала своего умершего мужа, Эдгара. Она слышала, как он ходит по дому, она видела его в саду. Она говорила мне, что Чарли Манци, хозяин лавки в Грейнитхед, также видит своего погибшего сына, Нейла.
— Говори дальше, — сказал мистер Бедфорд голосом, холодным, как остывший пепел.
— Вчера под прошлое утро и я пережил что-то подобное. Я слышал, как кто-то качается на старых садовых качелях. Потом, когда вчера вечером я вернулся домой, я снова слышал скрип качелей, поэтому я вышел в сад.
— Совершенно понятно, — вмешался мистер Бедфорд. — Ну и что же это было?
— Не «что», Уолтер, только «кто».
— Ну, хорошо, пусть будет по-твоему. Так кто же это был?
Я повернулся. Я должен был сказать ему это, глядя ему в глаза.
— Это была твоя дочь, Уолтер. Это была Джейн. Она сидела на качелях и смотрела на меня. Я стоял от нее на расстоянии не большем, чем сейчас нахожусь от тебя.
Сам не знаю, какой я ожидал реакции от мистера Бедфорда. Наверно же, я ожидал, что он взорвется гневом, назовет меня мерзавцем или святотатцем и откажется принимать на себя мое дело. Ведь трудно ожидать от кого-то, чтобы этот кто-то поверил в духов, пусть даже и при наиболее благоприятных обстоятельствах. Сама идея, что дух может укокошить старушку в доме у автострады, казалась исключительно мрачной шуткой.
Я сел, опер руки о колени и выжидательно посмотрел на мистера Бедфорда. Его лицо покраснело, мускулы лица дрожали. Но я не мог прочесть выражения его глаз. Его взгляд был обращен вовнутрь, его лицо не выражало ничего.
— Если хочешь, чтобы я поставил вопрос открыто, — продолжил я, — то я не убивал миссис Саймонс. Это сделал дух ее умершего мужа. Знаю, что этого ты не можешь сказать в суде…
— Ты видел Джейн? — неожиданно прервал меня мистер Бедфорд жестким голосом.
Я поддакнул, удивленный.
— Наверно, да. Собственно, я в этом даже уверен. Старина Кейт Рид пытался меня убедить, что это были огни святого Эльма или что-то в этом роде, но я же видел ее лицо, Уолтер, видел так ясно, как если бы…
— Ты не выдумал этого? Ты не пытаешься меня надуть? Это не твоя какая-то злобная шутка, чтобы отыграться на мне?
Я очень медленно покачал головой.
— У меня нет причин, чтобы отыгрываться на тебе, Уолтер. Может, ты и обвинял меня в смерти Джейн, но ты никогда не причинял мне ничего дурного.
— Когда ты ее видел, — начал мистер Бедфорд, с трудом выдавливая слова. — Когда ты ее видел, то как… как она выглядела?
— Немного удивительно. Как будто более худая. Но это была все та же Джейн.
Мистер Бедфорд протянул руку ко рту, и я с удивлением увидел, что в его глазах блестели слезы.
— Она… что-то говорила? — спросила он, проглатывая слюну. — Она что-то сказала? Хоть одно слово?
— Нет. Но мне казалось, что я слышал ее пение. И я несколько раз слышал, как она шепчет мое имя. Вчера утром в кабинете у тебя, помнишь?
Мистер Бедфорд кивнул головой. Волнение угнетало его до такой степени, что он не мог говорить.
— Я слышал о таком. Конечно же, никто не хочет признаваться. Но ведь я же улаживаю все формальности, касающиеся браков, рождения и смертей, поэтому я также мог заметить, что что-то творится, так?
— Не понимаю теперь я, — признался я. — Так что же творится?
Мистер Бедфорд потянул носом, откашлялся и начал искать платок в кармане.
— Я мало, что об этом знаю. Только то, что говорили мне некоторые клиенты. Но многие люди считают, что Грейнитхед вовсе не является обычным городком. Многие считают, что если кто-то живет в Грейнитхед, то он сможет увидеть еще раз своих любимых умерших. Может, знаешь, что городок когда-то назывался Восстание-Из-Мертвых, пока губернатор штата Массачусетс не приказал изменить название на Грейнитхед. А назывался он так потому, что именно здесь умершие посещали живых, пока не соединялись с ними уже после их смерти.
— Значит, ты веришь мне, — потрясенно ответил я.
— А ты думал, что не поверю?
— Конечно. Я убил старушку и выдумал себе алиби в виде духа.
Мистер Бедфорд опять сложил платок.
— Ты на самом деле видел Джейн, — проговорил он. — Боже мой, как мне жаль, что меня там не было. Я отдал бы год жизни, чтобы только снова хоть раз ее увидеть.
— Ты не должен так говорить, — предупредил я его. — Эти призраки, кем бы они ни были, могут сказаться очень опасными и злобными, судя по поведению духа Эдгара Саймонса.
Мистер Бедфорд улыбнулся и покачал головой.
— А ты на самом деле можешь даже подумать, а не представить, что Джейн была бы способна поступить злобно или жестоко?
— Не та Джейн, которую я знал, но…
— Джейн никогда не обидела бы никого, при жизни или после смерти. Она была ангелом, ты сам это знаешь, Джон. Она была ангелом при жизни и такой же и осталась. Я должен рассказать об этом жене.
— Уолтер, мне неприятно возвращаться к этой теме, — сказал я. — Но я все еще не понимаю, как ты собираешься очистить меня от подозрений, если мое единственное алиби — это духи?
Мистер Бедфорд долго молчал. Потом он поднял на меня покрасневшие глаза.
— Миссис Саймонс была убита очень необычным способом, не так ли?
— Не только не обычным, но и просто невозможным. По крайней мере, я этого не смог бы сделать. И ни один человек тоже.
— Вот именно, — подтвердил мистер Бедфорд. — Наверно, я поговорю с окружным прокурором. Наверняка мы придем к чему-то общему. Он мой старый знакомый. Мы принадлежим к одному и тому же гольф-клубу.
— Ты на самом деле думаешь, что что-то сможешь сделать?
— Во всяком случае, попробую.
Он встал и отложил пачку бумаги. Он не мог сдержать улыбки.
— Я не могу дождаться, чтобы сказать все это Констанс, — заявил он. — Она же будет прямо-таки восхищена.
— Никак не пойму, чем же здесь можно восхищаться.
— Джонни, дорогой, ведь это же великолепная новость, во всех отношениях. Ну, почти во всех отношениях. Как только тебя выпустят и ты вернешься домой, мы сможем посетить тебя, ведь так? И тоже увидим доченьку, Джейн.
Я не знал, что ему можно еще сказать. Неуверенно я подал ему руку, а потом грохнулся на складной стул так, как будто кто-то приложился по моей голове толстой палкой. Мистер Бедфорд вышел. Я слышал, как скрипят резиновые подошвы его ботинок по натертому полу коридора.
Сержант снова сунул голову в дверной проем.
— Чего вы еще ждете? — бросил он. — Пора возвращаться за решетку.

11

Меня освободили ближе к вечеру под залог в 75 тысяч долларов. Залог внесла строительная фирма округа Эссекс, главным пайщиком которой была миссис Констанс Бедфорд. На дворе было светло, ветрено и сухо. Том Уоткинс, один из чиновников Уолтера Бедфорда, ожидал меня и отвез домой.
Том Уоткинс был молод, имел небольшие встопорщенные усики и очень легко краснел. Он еще никогда не имел дела со случаем убийства и я наверняка побуждал в нем страх.
— Я читал полицейский рапорт о смерти миссис Саймонс, — сказал он мне по пути. — Ужасающая смерть.
Я поддакнул. Я не был в состоянии рассказать кому бы то ни было, как глубоко меня потрясли события прошедшей ночи. Я все еще чувствовал себя выведенным из равновесия и при одних только воспоминаниях меня начинало тошнить. И все еще видел перед глазами эту цепь, пробившую внутренности миссис Саймонс, холодную и безжалостную, которую не могла убрать никакая человеческая сила. Что самое худшее, так это то, что я все еще был перепуган. Если дух мертвого мужа миссис Саймонс имел достаточно сил и жестокости, чтобы пробить свою жену цепью, то что Нейл может сделать с Чарли Манци? А что мне может сделать Джейн? По словам Уолтера Бедфорда было ясно, что Чарли, миссис Саймонс и я не были единственными людьми в Грейнитхед, которых посещали мигающие призраки умерших родственников.
По неизвестным причинам казалось, что в этом году такие явления происходят сильнее, чем обычно, хотя я и не жил в Грейнитхед достаточно долго, чтобы знать, что значит «обычно». Миссис Саймонс упоминала, что эти явления сильно зависят от времени года, что летом они случаются чаще и они более сильны, чем зимой. Один Бог знает, почему: может, летом воздух более заряжен электричеством, которое естественным образом усиливает призраков?
— Мистер Бедфорд вытащит вас из этого болота, — заговорил Том Уоткинс. — Вы должны только немного подождать. Он уже разговаривал с окружным прокурором, а завтра у него встреча с начальником полиции. По сути дела, полиция также не верит в вашу вину. Она не имеет понятия, как миссис Саймонс была надета на эту цепь, и вообще не считает, что это вы ее на эту цепь засадили. Вас же арестовали по формальным причинам, ну и просто, чтобы успокоить прессу.
— Значит, об этом пишут? Я еще не читал сегодняшних газет.
Том Уоткинс кивнул головой в сторону заднего сиденья.
— Там лежат местные ежедневные газеты. Смотрите сами.
Я потянулся за себя и взял «Ведомости Грейнитхеда». Заголовок гласил:
«Ужасное убийство в Грейнитхед. Вдова пробита цепью. Арестован местный торговец».
Ниже была траурная фотография миссис Саймонс десятилетней давности и моя фотография, сделанная перед лавкой «Морские сувениры» в день открытия.
— Неплохая реклама, — заявил я. Я сложил газету и бросил ее назад, на заднее сидение.
Том Уоткинс въехал в Аллею Квакеров, завернул перед моим домом и остановил машину.
— Мистер Бедфорд сказал, что позвонит вам позже вечером. Он должен договориться о визите.
— Да, — подтвердил я.
— Вам нужно что-нибудь еще? Мистер Бедфорд сказал, чтобы я доставил вам все, чего вы себе пожелаете.
— Нет, это наверное все, крайне благодарен. Сейчас мне наверно больше всего нужно выпить.
— Ну, с этим наверно вы справитесь сами.
— Конечно. Благодарю, что подвезли. И прошу поблагодарить мистера Бедфорда.
Том Уоткинс уехал, и я снова стоял перед домом в одиночестве с руками в карманах, не имея понятия, что в нем меня ожидает, какие удивительные явления, источника которых я не знал и о которых мог только догадываться, будет меня беспокоить. Откуда появляются эти призраки? С неба или из ада? Или, может быть, из какой-то неизвестной области возмущений, из мира перепутавшейся психической энергии, где души умерших мигают и растекаются, как искаженные радиосигналы, которые иногда можно перехватить ночью?
Дом наблюдал за мной равнодушными, прикрытыми глазами. Я пересек садовую тропинку, вынул ключи и открыл передние двери.
Все выглядело точно так же, как и вчера вечером. По крайней мере, у меня еще хватило ума выключить печь, прежде чем я вылетел из дома. Полуприготовленная лазанья лежала на средней полке. Я вошел в салон. Огонь погас, вытяжка из камина выдула пепел на ковер. Мои книги лежали разбросанными по полу, а изображение «Дэвида Дарка» стояло, горделиво опираясь о ножку кресла.
Я прошел через комнату и выглянул через квадратные стекла окна в сад. Отсюда я видел часть кресла качелей сзади и кусок сада справа от тропинки. Вдали, над заливом Салем, клубились серебристо-серые тучи. Чайки, размахивая крыльями, кружили над водой, как обрывки газет, несомые ветром. Я прижался лбом к холодному стеклу. Впервые в жизни я чувствовал себя побежденным.
Может, я должен навсегда уехать из Салема? Продать дело и переехать в Сент-Луке? Может, у меня был бы шанс получить то же место в Мид-Вестерн Кемикал Билдинг. Действительно, я потерял два года и должен был бы стараться вернуться к квалификации, но что это значит в сравнении с теми ужасами, какие творятся в Грейнитхед? Особенно меня беспокоит реакция энтузиазма Уолтера Бедфорда при сообщении, что я видел Джейн, какое-то нездоровое, опасное возбуждение.
Я как раз собирался налить себе выпить, когда от передних дверей донесся звонок. Не Джордж ли Маркхем? Может, Кейт Рид? Лучше, чтобы это был не Кейт Рид. Вот уж я натру ему уши за то, что он болтал полиции, что я был «беспокоен и взволнован».
— Уже иду, — закричал я и поспешил к двери.
За дверью стоял Эдвард Уордвелл, дрожа на вечернем ветру, одетый в плащ в шотландскую клетку и вельветовую шляпу с козырьком.
— Извиняюсь за набег, — сказал он. — Но я слышал, что случилось, и просто должен был с вами поговорить.
Честно говоря, его вид доставил мне удивительное облегчение. В этом свихнувшемся доме любое общество было лучше, чем одиночество. А к тому же я еще хотел поговорить с ним об изображении «Дэвида Дарка».
— Войдите, — пригласил я его. — Я еще не разжег камин. Я только что появился дома. Меня недавно выпустили.
— Вы думаете, что ваш адвокат вытянет вас из этого? — спросил Эдвард Уордвелл, снимая шляпу и входя в холл.
— Надеюсь. Это мой тесть. Собственно, мой бывший тесть, раз моей жены уже нет. Уолтер Бедфорд, из фирмы «Бедфорд и Биббер». У него широкие знакомства. Даже очень. Он играет в карты с судьей и в гольф с прокурором округа.
— Я знаю его, — ответил Эдвард Уордвелл. — Вы наверное забыли, что я знал вашу жену. Мы ходили вместе с ней на семинар по морской истории. Это было в Рокпорте, три или четыре года тому назад. Ваша жена была очень красива. Все ребята хотели ходить с ней. Красивая и способная девушка. Меня очень огорчило известие о ее смерти.
— Что ж, благодарю и за это, — ответил я. — Что-нибудь выпьете?
— Лично я предпочитаю пиво.
— В холодильнике есть Хейнекен.
Эдвард Уордвелл вошел за мной в кухню. Я открыл бутылку, а он внимательно присматривался ко мне, когда я наливал пиво.
— Вы же не убивали эту бабулю, не так ли? — спросил он.
Я поднял на него взгляд. Потом медленно покачал головой.
— Откуда вы это знаете? — спросил я.
— У меня есть определенное понятие о том, что здесь творится. Вы же знаете, я не напрасно работаю у Пибоди. Никто лучше меня не знает морской истории Салема и Грейнитхед, может, исключая семью Эвелитов… Но ведь у меня же нет доступа в их библиотеку.
— Вы знаете, что здесь творится?
— Ну конечно, — ответил он, взяв бокал из моей руки. Он сделал небольшой глоток, на его губах осела пена. — Грейнитхед известен духами, так же как Салем известен ведьмами. Хотя отцы города сделали все, чтобы это затушевать, по моему мнению, нет сомнений, что Грейнитхед является звеном цепи, соединяющей мир духов, если можно так выражаться, и материальный мир. Это единственное такое место во всех Соединенных Штатах, может даже на всей планете.
— Значит, согласно вам… согласно вам, я совсем не отвечаю за то, что случилось с миссис Саймонс?
— Это возможно, но, по-моему, крайне маловероятно. Вы не знаете, конечно, что в течение последних десяти лет в Грейнитхед имело место шесть или семь смертельных случаев среди людей, которые недавно потеряли кого-то близкого. Что характерно, каждый раз смерть наступала при удивительных и необъяснимых ситуациях. Одного мужчину нашли утонувшим, с головой, засунутой внутрь ванны. Газеты твердили, что этот тип сунул голову в отверстие, чтобы увидеть, что блокирует выливание, но полицейский рапорт говорит о чем-то другом. Отверстие в ванне было настолько мало, что в нем еле умещалась шея человека, так что этот тип никак не был способен всадить голову в отверстие. Врачи были вынуждены отрезать ему голову, а потом выдавить ее из канализации сильным потоком воды.
Я скривился, а Эдвард Уордвелл пожал плечами.
— Смерть миссис Саймонс была такой же, — заявил он. — Физическая невозможность. Это значит, что если бы вы захотели убить ее таким образом, то как, по вашему, смогли бы вы это сделать?
— Нет. Все это напоминало какой-то кошмарный цирковой трюк.
— Вот именно, полиция тоже так считает. Они обязаны доказать в суде, что вы убили миссис Саймонс, а если вы неопровержимо докажете, что ни один человек не смог бы пробить ее цепью висящей люстры, то вы будете свободны.
— Пройдемте в салон, — предложил я. — Я хотел бы разжечь камин, прежде чем превращусь в сосульку.
Мы вошли в салон. Я встал на колени перед камином, чтобы вычистить пепел. К счастью, возле камина были сложены сухие щепки и газеты для поджига, поэтому мне не нужно было выходить. Эдварда Уордвелл отставил бокал и поднял акварель с видом пляжа в Грейнитхед. Небрежно он присматривался к картине, а когда я отвернулся, разыскивая спички и за газетами, то краем глаза увидел, что он жадно уставился на корабль.
— Во всех шести или семи случаях, — продолжал он, — только двух человек обвинили в убийстве и обоих освободили после первого же дня суда. Всякий раз окружной прокурор приходил к выводу, что нет достаточных фактов вины. То же самое будет и с вами.
Я поджег первую спичку и поджег ей край свернутой газеты.
— Откуда же вы так подробно все это знаете? — спросил я.
— Поскольку морская история Грейнитхед неразрывно связана со спиритической историей Грейнитхед. Это магическое место, мистер Трентон, как вы наверное сами убедились. Более того, эта магия реальна и опасна. Это не Дом Психов в Диснейленде.
Дерево начало разгораться. Я встал и отряхнул брюки.
— Я начинаю понимать, мистер Оруэлл.
— Уордвелл. Но можешь звать меня просто Эдвард.
— Хорошо. Меня зовут Джон. — Впервые мы пожали друг другу руки.
Я кивнул в сторону акварели.
— Теперь я знаю, почему ты так пылал жаждой, чтобы получить эту картину. Вчера вечером я провел небольшое следствие и открыл, что за корабль нарисован на фоне картины.
— Корабль? — повторил Эдвард.
— Не притворяйся, Эдвард, не делай невинный вид. Этот корабль — «Дэвид Дарк», наверняка единственное изображение, которое сохранилось до нашего времени. Ничего удивительного, что картина стоит много больше пятидесяти долларов. Я теперь не отдам ее меньше чем за тысячу долларов.
Эдвард дернул себя за бороду и начал яростно накручивать ее себе на пальцы. Он посмотрел на меня водянистыми глазами из-за круглых очков, наконец издал длинный протяжный вздох. Снова до меня долетел запах конфет: анисовых и лакрицы.
— Я надеялся, что ты этого не обнаружишь, — признался он. — Опасаюсь, что я сам из себя вчера сделал идиота. Мне незачем было гоняться за тобой. Следовало разыграть всю сцену спокойно.
— Ты разбудил мой интерес. А теперь также разбудил надежду на заработок.
— Я не могу заплатить больше, чем триста долларов.
— Почему?
— Просто потому, что у меня нет больше.
— Но ты же говорил, что покупаешь для музея, — напомнил я ему. — Не пытайся меня убедить, что у музея есть только триста долларов.
Эдвард сел, не выпуская из рук картины.
— Правда такова, — начал он, — что музей вообще не знает об этой картине. На самом деле у Пибоди не имеют и понятия, что я сам по своей воле исследовал историю «Дэвида Дарка». В Салеме, особенно у пибоди, люди вообще не хотят разговаривать об этом корабле. Ты говоришь: «Дэвид Дарк», а они отвечают: «Никогда о подобном не слышал!» и чертовски ясно дают понять, что не хотят об этом и слышать.
Я налил себе виски и сел напротив него.
— Но почему? — спросил я. — Ведь этот же Дэвид Дарк вроде лично разговаривал с дьяволом или чем-то в этом роде, разве нет? Но я нигде не вычитал, почему убрали название корабля из всех реестров и почему люди не хотят о нем говорить?
— Ну, я сам не совсем в этом уверен, — заявил Эдвард Уордвелл. Он допил пиво и отставил бокал. — Впервые я натолкнулся на имя Дэвида Дарка, когда кончил учиться и начал работать у Пибоди. Мне приказали приготовить небольшую витрину, такую специальную экспозицию, представляющую историю морской спасательной службы в окрестностях Салема и Грейнитхед на протяжении последних трехсот лет. Честно говоря, это была ужасная скука, за исключением одного или двух корпусов судов, перевернутых кверху брюхом. Но меня заинтересовал один из самых старых документов, который я нашел. Это был палубный дневник спасательного корабля «Мимоза» из Грейнитхед. Видимо, капитан «Мимозы» был истинным спецом восемнадцатого века по вытаскиванию корпусов судов. Ему удалось спасти один из китайских кораблей Элиаса Дерби, который подгоняемый штормом, заплыл в устье реки Дэнверс и затонул на глубине в шесть саженей поблизости от Мыса Туска. Этого капитана звали Пирсон Тарнер и он очень скрупулезно вел дневник целых пять лет, с 1701 по 1706 год.
— Рассказывай дальше, — буркнул я. Я пошевелил кочергой колоды дерева, чтобы они лучше горели.
— Теперь многого рассказывать не осталось, — продолжил Эдвард. — В какой-то из годов, летом, вода в заливе Салем упала исключительно низко, и многие даже небольшие корабли завязли в иле. Это было или в 1704 году, или в 1705 году. В некоторых других календарях и мемуарах также есть упоминания о низком уровне воды, так что это звучит правдоподобно. Именно тогда один из товарищей Пирсона Тарнера заметил ему, что в гуще ила к западу от пролива Грейнитхед торчит что-то, что чертовски напоминает носовой кубрик затонувшего корабля, наполовину погребенного в иле. Пирсон лично отправился смотреть корпус, надев высокие сапоги, хотя он так и не смог подойти близко, поскольку слишком глубоко проваливался в болоте. Однако он вынес на берег кусок фигурно вылитого железа, а Эса Хаскет, хозяин «Дэвида Дарка», признался, что этот обломок мог бы происходить с его исчезнувшего судна.
— Исчезнувшего? Значит, «Дэвид Дарк» исчез?
— Да. Он выплыл из залива Салем в последний день ноября 1692 года, а я знаю это лишь потому, что один из первых хозяев побережья в Салеме упоминает об этом случае в своих мемуарах. Он пишет более или менее так: «Штормовой ветер с северо-запада дул три дня и не казалось, что погода исправится, но „Дэвид Дарк“, невзирая на опасность, поставил паруса, единственный корабль, который выплыл из порта за всю эту страшную неделю. Его поглотила буря и никогда больше его не видели в Салеме». По крайней мере таков общий смысл написанного. Если хочешь, я могу принести эти мемуары.
— Но какую связь это имеет с призраками в Грейнитхед? — спросил я. — Наверняка же здесь у берегов целая куча корпусов.
Огонь бушевал в камине, так что Эдвард расстегнул пиджак.
— Подожди, принесу тебе еще пива, — сказал я.
Я вышел в кухню. У подножия ступеней я на секунду остановился и напряг слух. Я еще не был наверху с тех пор, как увидел тот мигающий свет вчера ночью. Я только молился Богу, чтобы меня не ждало там что-то, чего я бы не хотел видеть. Я также молился за то, чтобы Джейн не появлялась вторично, чтобы она не навещала отца и мать, а тем более меня. Она была мертва, и я хотел, чтобы она оставалась мертвой для ее же собственного добра и для добра нашего не родившегося ребенка.
Когда я вернулся с пивом, Эдвард просматривал «Великих людей Салема».
— Спасибо, — буркнул он и добавил: — А у тебя самого нет иногда хлопот?
— Хлопот?
— Ты не заметил никаких признаков, свидетельствующих о том, что Джейн пытается связаться с тобой? Или, может, ты что-то слышал? Ведь большая часть сверхъестественных явлений в Грейнитхед — это явления скорее звуковые, чем визуальные.
Я сел и тут же встал, заметив, что мой стакан пуст.
— Я… э-э-э… нет. Ничего подобного. Наверно это касается только коренных жителей Грейнитхед. А не нас, приезжих.
Эдвард кивнул головой, будто принимая мои слова к сведению, но не совсем в них веря.
— Ты говорил о связи между призраками и «Дэвидом Дарком», — напомнил я ему.
— Что же, должен тебя честно предупредить, что в смысле строго научном вся эта связь крайне сильно натянута. Такое открытие не заслуживает награды. Но, не знаю, с каким миром мы имеем тут дело, не знаю; не знаю, почему появляются эти духи и каким образом. Может, это только какой-то мерзкий заскок природы, что-то, связанное с погодой или с географическим положением. Может, Грейнитхед — как Остров Вознесения: место, где случайно, по абсолютно непонятным причинам, царят условия, благоприятствующие появлению здесь духов?
— Но ты же думаешь, что все это из-за корабля?
— Я склонен думать, что это из-за корабля. А склонен я думать так потому, что я открыл два замечания, касающиеся последнего рейса «Дэвида Дарка». Одна запись была сделана перед выходом корабля в плавание. Вторая же — почти восемьдесят лет спустя. Более раннюю я нашел в самой нудной книге, которую только можно себе представить: в монографии о корабельном строительстве и обработке металла, написанной в конце семнадцатого века. Ее написал кораблестроитель из Бостона по фамилии Пимс, и должен тебе сказать, что этот тип был ужасным брюзгой. Но в конце книги он упоминает о двух котельщиках из Салема, Перли и Фиске, которые якобы великолепно справились с заданием, выполняя по заказу «большой медный ящик», затем помещенный в трюме «Дэвида Дарка», чтобы «запереть в нем эту Великую Мерзость, что так измучила Салем, что от всего сердца желаем от этого избавиться».
— Ты знаешь это на память? — заметил я с неожиданным восхищением.
— Я достаточно часто к этому возвращался, — ответил Эдвард. — Но Джейн на самом деле знала историю на память. Она могла цитировать даты и имена как компьютер.
— Да, — подтвердил я, припомнив себе, как Джейн запоминала номера телефонов и даты рождения. Собственно, я не хотел разговаривать о Джейн с Эдвардом Уордвеллом; это была слишком деликатная тема, к тому же я чувствовал абсурдную ревность при мысли, что Эдвард знал ее раньше меня.
— А какое было второе упоминание? — спросил я.
— Более поздняя запись, на восемьдесят два года, она происходит из записок преподобного Джорджа Нурса, который большую часть жизни жил и работал в Грейнитхед. Преподобный Нурс рассказывает, что однажды, в 1752 году, он пребывал у смертного ложа старого боцмана из Грейнитхед, который просил, чтобы его душу поручили особой опеке Бога, поскольку в юности он подсмотрел, как вносили последний, тайный груз на «Дэвида Дарка», хотя его остерегали, что каждый, кто увидит, будет каяться вечным странствием по земле, ни живым, ни мертвым. Когда преподобный Нурс спросил боцмана, что же это был за груз, на боцмана напали конвульсии и он что-то начал вопить о Мике-ножовщике. Преподобный Нурс был этим очень обеспокоен и начал расспрашивать всех ремесленников, изготавливающих ножи в округе Салем, но ни один из них не мог объяснить слова боцмана. Но сам преподобный твердил, что позже, после смерти боцмана, он видел его собственными глазами на углу улицы Деревенской.
Я сел поглубже в кресло и задумался о том, что услышал от Эдварда. В обычных обстоятельствах я счел бы это сказочками, высосанными из пальца. Но теперь же я знал, что предсказательницы, демоны и другие сказочные создания могут существовать на самом деле, и если такой серьезный молодой человек, как Эдвард Уордвелл, был убежден, что корпус «Дэвида Дарка» производит какое-то влияние на жителей Грейнитхед, то и я был готов отнестись ко всему этому серьезно.
А что такое мне говорила та старая колдунья на Жабрах Салема? «Неважно, когда умираешь; важно то, где умираешь. Существуют области влияний и иногда люди умирают вне их, а когда и внутри них. Появилось влияние, а потом исчезло, но бывают дни, когда я думаю, что оно и не исчезало никогда».
— Ну что ж, — наконец сказал я. — Я догадываюсь, что ты хочешь иметь эту картину, ведь на ней можно найти какие-то указания, касающиеся таинственного груза «Дэвида Дарка».
— Не только, — ответил Эдвард. — Я хочу как можно более точно знать, как выглядел этот корабль. У меня есть один эскиз, который якобы представляет «Дэвида Дарка», но он даже и в половину не такой подробный.
Он посмотрел на меня и снял очки. Я знал, что он ожидает, что я отдам ему картину, что я снижу цену с тысячи долларов до трехсот. Но я их не собирался уступать. Всегда существовала такая возможность, что Уордвелл — только хитрый, умный и речистый мошенник, что он сам выдумал эту историю о Пирсоне Тарнере, преподобном Нурсе и о Мике-ножовщике. Ведь по сути дела я так не считал, но несмотря на это, я все равно не хотел отдавать ему мою картину.
— Подробности на этой картине необычайно существенны, — заявил Эдвард. — Хотя по художественным достоинствам картина слаба, но она была нарисована с достаточно большой точностью, а это значит, что я могу приблизительно определить, насколько велик был «Дэвид Дарк», из скольких частей состоял его корпус и какую форму имели надстройки. А это в свою очередь означает, что когда я его найду, то я буду иметь уверенность, что нашел именно его.
— Когда что? — удивился я. — Когда ты его найдешь?
Эдвард снова надел очки и слегка улыбнулся со скромной гордостью.
— Вот уже семь месяцев я ныряю в проливе Грейнитхед, пытаясь его найти. Зимой я как-то не мог много сделать, но теперь, когда пришла весна, я собираюсь серьезно взяться за работу.
— За каким дьяволом ты его ищешь? — спросил я. — Раз он имеет такое влияние на жителей Грейнитхед, то пусть уж лучше он лежит в воде.
— Скорее в иле, — запротестовал Эдвард. — До этого времени он наверняка сел достаточно глубоко. Для вас будет очень удачно, если мы хотя бы увидим края его мачт.
— Мы? Кто это «мы»?
— Мне помогают несколько ребят из музея и из клуба аквалангистов в Грейнитхед. А Джилли является моим неофициальным наблюдателем и она еще ведет корабельный журнал.
— Ты на самом деле веришь, что вы найдете этот корабль?
— Так я думаю. С этой стороны пролива не так уж глубоко, так как на дно садится ил. Мы уже нашли там десятки корпусов, но почти все — это яхты и небольшие лодки, относительно новые. Мы нашли остатки великолепной моторной лодки Доджа выпуска 1920 года, которая затонула максимум шесть месяцев назад. Летом же мы хотим просветить дно моря подводным сонаром, чтобы как можно более точно определить положение «Дэвида Дарка».
— Но он же наверняка уже давно весь сгнил. От него ничего не осталось.
— Думаю, что осталось, — воспротивился Эдвард. — Ил в том месте настолько редок, что в него можно легко погрузить руку по локоть. Когда-то я чуть не провалился в него по пояс. Если «Дэвид Дарк» затонул где-то там, то он погрузился в ил по ватерлинию, а потом постепенно опускался все глубже. Все деревянные части сохранились под илом в великолепном состоянии. К тому же мимо залива Грейнитхед протекает исключительно холодное течение, впадающее в залив Салем, которое должно законсервировать открытые части корабля. Грибы бактерии не любят холодной воды, так же, как и морские ракушки, и древоточцы.
— Крайне благодарен за лекцию по морской биологии, — сказал я. — Но на что ты надеешься, если в конце концов все же найдешь «Дэвида Дарка»?
Эдвард посмотрел на меня с крайним удивлением и развел руками.
— Конечно же, мы поднимем его на поверхность, — заявил он, как будто это было для всех очевидным с самого начала. — А потом уже мы проверим, что находится в его трюме.

12

Эдвард Уордвелл подвез меня на своем обшарпанном голубом джине до рыбного ресторана «Вест Шор», а я поставил ему обед: суп из моллюсков и антрекот. Впервые за последние два дня я почувствовал, что на самом деле голоден. Я сожрал двойную порцию ирландских булочек к супу и внушительную тарелку салата ко второму блюду.
Ресторан был украшен рыбацкими сетями в стиле, распространенном на всем побережье Новой Англии, но в нем царил уютный полумрак, все выглядело нормально, а моллюски шли в горло великолепно.
После переживаний последней ночи единственное, чего бы я хотел, так это спокойного угла и вкусной еды.
Эдвард рассказал мне, что он начал заниматься аквалангом в Сан-Диего, когда ему было всего пятнадцать лет.
— Я не очень хорош в этом деле, — заявил он, — но это, видимо, увеличило мой аппетит на подводную археологию.
Опровергая популярное мнение, гласящее, что Тихий Океан и Карибское Море прямо-таки кишат обломками испанских кораблей с золотом, Эдвард заявил, что лучше всего сохранившиеся корабли всегда находятся в северных водах.
— Например, в Средиземном море деревянный корабль выдержит в воде пять лет. В водах Тихого Океана максимум год, если еще и повезет. Изделия из железа выдерживают в теплых морях только от тридцати до сорока лет.
Концом пальца он рисовал кружки на поверхности стола.
— Изучая морскую археологию, начинаешь понимать, что нет ничего такого, как «Океан». В разных местах под водой царят разные условия, так же как и на суше. Возьмем, например, «Вазу», который затонул в Стокгольмском заливе в 1628 году и был извлечен почти целым в 1961 году. Корпус сохранился удивительно хорошо просто потому, что в холодных морях нет моллюсков, которые точат дерево. А в Соленте, у входа в залив Саутгемптон и залив Портсмут в Англии, корпус «Ройял Джордж» пролежал на дне пятьдесят три года и совсем неплохо держался. «Эдгар» спустя 133 года после затопления все еще обходился другими кораблями. Классический пример это, конечно, «Мэри Роуз», утонувшая в 1545 году, почти на 150 лет раньше, чем «Дэвид Дарк», однако сохранившаяся, скорее сохранилась та часть ее корпуса, которая была погребена в иле.
— Но подъем «Вазы» и «Мэри Роуз» стоили сотни тысяч долларов, — напомнил я ему. — Каким же чудом ты хочешь поднять «Дэвида Дарка», если у тебя даже нет тысячи долларов, чтобы заплатить за картину?
— Сначала я должен локализовать корабль, доказать, что он находится в этом месте. Лишь только затем я могу обратиться к Музею Пибоди, Институту Эссекса и Городскому Совету по делу сбора средств.
— Ты очень уверен в себе.
— Должен. Есть две, крайне существенные причины, чтобы поднять этот корпус. Во-первых, сама его историческая ценность. Во-вторых, неимоверно безумное влияние, которое он оказывает на жителей Грейнитхед.
— Ну, со вторым я согласен, — признался я. Я кивнул кельнеру, чтобы тот принес очередную порцию виски.
— У меня великолепная идея, — заявил Эдвард. — Почему бы тебе не поехать со мной, чтобы понырять во время уик-энда? Если погода будет сносной, то мы планируем поездку в субботу утром и, может, в воскресенье.
— Шутишь. Я никогда в жизни не надевал акваланг. Помни, что я родом из Сент-Луиса.
— Научу тебя. Это также легко, как плевать. Под водой, конечно, темновато, но ведь это же не Бермуды. Но тебе понравится, как только ты немного привыкнешь.
— Честно говоря, не знаю, — еще противился я.
— Хотя бы попробуй, — настаивал Эдвард. — Послушай, хочешь узнать, что случилось с миссис Саймонс? Хочешь узнать, какого дьявола эти духи шастают по Грейнитхед?
— Конечно.
— Тогда я позвоню тебе в субботу утром, если погода улучшится. Только тебе нужно взять с собой теплый свитер, штормовку и плавки. Я же улажу дело с комбинезоном и всем оборудованием для ныряния.
Я выдул остатки виски.
— Надеюсь, что со мной не случится ничего страшного.
— Я уже сказал, что будешь в восторге. Но… только помни, нельзя есть слишком много на завтрак. Если захочется порыгать под водой, то это может быть опасно, даже смертельно.
— Спасибо за предупреждение, — я криво улыбнулся. — Входит ли в норму овсяная каша?
— Она может быть, — совершенно серьезно ответил Эдвард. Потом он посмотрел на свои водонепроницаемые часы для работы под водой и заявил: — Я должен уже идти. Моя сестра приезжает сегодня из Нью-Йорка, и я не хочу, чтобы она ждала под дверью.
Эдвард отвез меня домой. Приехав, он затормозил так резко, что джип затрясся в пляске святого Витта.
— Сказать что-то интересное? — бросил он. — Когда-то я проверял, откуда происходит название «Аллеи Квакеров», которое всегда казалось мне бессмысленным, поскольку тут никогда не было никаких квакеров. Как знаешь, главные сосредоточения их культа были в Пенсильвании, в то время как здесь, в Грейнитхед, я не нашел никаких исторических упоминаний о квакерах до середины девятнадцатого века.
— Ну и что, ты узнал все-таки, откуда происходит это название?
— В конце концов, да, собственно, чисто случайно. Из старой книги, которую прислала в музей старая миссис Сеймур, она все время нам что-то высылает, чаще всего разное тряпье, вытянутое с чердака. Но в этой книге на странице с названием кто-то написал: «Аллея Кракер, Грейнитхед».
— Кракер? Но ведь это по-французски?
— Вот именно. И это значит: «лопаться, ломаться».
— Но почему же выдумали такое название?
— Меня не спрашивай. Я только специалист по морской истории. Может, поверхность земли постоянно лопалась. Тогда носили гробы на кладбище Над Водой, помнишь, так может, назвали этот путь Аллеей Кракер, потому что гробы очень часто падали на землю и лопались, разбиваясь. Кто знает?
— Именно за это я люблю так историков, — неожиданно заявил я. — Именно за то, что они никогда не могут выяснить ни одного дела до конца.
Я вылез из джипа и захлопнул дверцу. Эдвард опустил стекло со своей стороны.
— Благодарю за обед, — закричал он. — Ну и… удачи тебе с фараонами.
Джип уехал, трясясь на выбоинах разбрызгивая колесами воду. Я вошел в дом, налил себе еще виски и решил немного заняться уборкой. Миссис Херрон, живущая в доме Бретбордов, присылала мне дважды в неделю, по вторникам и пятницам, свою служанку Этель «для услуг»: застелить кровати, пропылесосить ковры, вымыть окна и так далее. Но я и сам любил, чтобы в доме было чисто, и всегда любил свежие цветы. Они напоминали мне счастливые дни с Джейн — лучшие дни во всей моей чертовой жизни.
В этот вечер я сел у камина и прочитал все, что только мог найти о затонувших кораблях, погруженных в воду и об историческом прошлом Салема и Грейнитхед. Прежде чем часы фирмы Томпион пробили полночь, прежде чем стих ветер и дождь прекратил лупить, я уже знал о подъеме затонувших судов достаточно много, хотя, конечно, мне было еще далеко до эксперта. Я разгреб кочергой догоравшие поленья в камине, потянулся и подумал, что я наверно заслужил последнюю порцию виски. Странное дело, когда я пьянствовал сам, то никогда не мог напиться. Но и так похмельем я все же страдал. Это была явно незаслуженная кара.
Я запер двери на ключ и забрал с собой последнюю порцию «Шивас». Я напустил полную ванну горячей воды и медленно разделся. Я не спал две ночи подряд и чувствовал себя выжатым как лимон.
Я растянулся в ванне, закрыл глаза и старался расслабиться. Напряжение медленно уступало. Я слышал лишь капанье воды из душа, который никогда не позволял плотно закрутить кран, и тихое потрескивание лопающихся пузырьков пены.
Теперь, когда буря миновала и утихло легкое завывание ветра, я боялся много меньше. Может, духи прилетают с ветром, как Мэри Поппинс, а когда ветер изменяется или прекращается, то они оставляют нас в покое? И молился Богу о безветренной погоде. Но я добавил также и условие, что в субботу утром должен разыграться шторм, хотя бы на пару часов, чтобы мне не пришлось нырять с Эдвардом.
Я лежал в ванне, когда услышал тихий шепот. Я тут же открыл глаза и начал прислушиваться. Ошибки быть не могло. Это был тот же шепот, который я слышал внизу, в библиотеке, приглушенный, почти непонятный поток святотатственных ругательств. Меня опять начало трясти, а вода в ванне показалась грязной и холодной.
Я уже не мог сомневаться. Мой дом был бесноватым. Я чувствовал ледяное дуновение чьего-то присутствия, так, как будто все двери внизу бесшумно открылись, и холодный ветер гулял по коридорам. Я сел в ванне. Плеск воды зазвучал удивительно и глухо, как будто недоработанный звуковой эффект.
Лишь затем я посмотрел на зеркало, подвешенное над ванной. Оно было покрыто паром от тепла, но сейчас пар начал местами конденсироваться, и на поверхности зеркала сформировалось как будто лицо с вытаращенными глазницами. Капли воды стекали с почерневших глазных ям, как будто слезы, капали из уголков рта, как кровь, и хотя я знал, что это только конденсирующаяся влага, мне казалось, что это лицо живет, что как будто чей-то дух, обитающий под посеребренной поверхностью зеркала, отчаянно пытается освободиться, связаться с внешним миром.
Я встал, расплескивая вокруг воду, потянулся за мочалкой, лежащей на краю ванны, и тремя резкими движениями стер пар, так что зеркало снова было чистым; но я увидел в нем только свое перепуганное лицо. Я вылез из ванны и завернулся в полотенце.
Но это же не имеет смысла, говорил я себе, направляясь в спальню. Если каждую ночь меня будут преследовать шепоты и призраки, то мне лучше убраться отсюда. В «Архитектурал Дайджест» я читал об итальянце, который жил в своем огромном палаццо вместе с шумным призраком и это ему вообще не мешало, но я не был ни так храбр, ни так спокоен, чтобы выносить такие вещи в своем доме. В этих шепотах звучала какая-то омерзительная похоть, а все видения были полны ужасающего страдания. У меня было чувство, что я заглядываю прямо в чистилище, хмурое преддверие ада. Самое худшее, что там была и Джейн, та Джейн, которую я любил и на которой женился, и которую все еще любил.
Я вытерся насухо, вычистил зубы и проглотил одну таблетку снотворного, полученного от доктора Розена. Я взял с собой в постель книгу о строительстве Панамского Канала. Уже давно миновал час, и в доме царила тишина, только напольные часы в холле непрерывно тикали и вызванивали четверти часа.
Я сам не знаю, когда я заснул. Я очнулся и увидел, что ночная лампа неожиданно стала тускнеть, как будто в сети падало напряжение. Свет был все слабее и слабее, пока наконец спираль внутри баллончика не замигала апельсиновым, как умирающий светлячок, и не погасла.
Потом стало холодно. Резко начала падать температура, совсем так, как прошлой ночью в библиотеке. Пар вырывался из моего рта. Я плотно закутался в одеяло, чтобы не замерзнуть.
Я услышал смех, шепот. В доме были какие-то люди! Наверняка были! Я услышал шорох ног по полу, как будто пять или шесть человек поспешно поднимались наверх. Но шум неожиданно затих, дверь осталась запертой, и никто так и не появился.
Я лежал точно в том же положении, опираясь о локоть и завернутый в одеяло. У меня начала болеть рука, но я боялся пошевелиться. Вчера утром, вспоминая, как я бравурно вломился в дом миссис Саймонс, я пыжился как петух, считая, что я был крайне храбр, но теперь, посреди ночи, слыша этот шепот и шум под дверьми спальни, я только помню, что ужасно боялся.
— Джон-н-н! — прошептал чей-то голос. Я огляделся, изо всех сил стискивая зубы. — Д-ж-о-н, — повторил голос. У меня уже не было сомнений в том, чей это был голос.
— Джейн? — сипло прохрипел я. — Ты ли это?
Постепенно начала появляться ее фигура, стоящая в ногах ложа. Не такая ослепительно яркая, как до этого, но такая же мигающая, как будто сообщение, передаваемое по гелиографу. Худая, с запавшими глазами, с волосами, волнующимися на каком-то невидимом, неощущаемом ветру, с вознесенными руками, так, как будто она показывала, что хоть она и мертва, а не носит никаких стигматов. Но больше всего меня ужаснуло то, что она была настолько высока. В этих туманных белых одеждах она имела более семи футов роста, она достигала головой потолка и смотрела сверху на меня всем своим серьезным, удлиненным лицом, при виде которого меня охватил ледяной ужас.
— Джон?! — снова прошептала она, не раскрывая рта, после чего начала как будто плыть над ложем в мою сторону. Ее фигура то появлялась, то исчезала, как будто я смотрел на нее сквозь газовую занавеску. Но чем ближе она подплывала, тем больший я чувствовал холод и тем выразительнее слышал электрическое потрескивание от ее развевающихся волос.
— Джейн, — повторил я сдавленно. — Это же не ты. Ты же мертва, Джейн! Тебя же нет, ты не живешь!
— Джон… — вздохнула она, и это прозвучало так, как будто пять или шесть голосов проговорило одновременно. — Джон… люби меня…
На минуту вся моя храбрость и рассудительность исчезли. Гравитационная черная дыра паники втянула меня в себя с непреодолимой силой. Я спрятал голову под одеяло, поплотнее прикрыл глаза и завизжал в подушки:
— Это же неправда! Это только сон! Ради Бога Бога, скажи, что это сон!
Я ждал под одеялом с закрытыми глазами, пока мне не перестало хватать воздуха. Потом открыл глаза, но ничего не увидел. Носом я касался постели. Я раньше или позже я должен буду высунуть нос из-под одеяла и противостоять тому, от чего Джейн ушла, чтобы шепот стих, чтобы в доме снова было тепло и безопасно. Потом я все-таки снял одеяло с лица и поднял взгляд. То, что я увидел, заставило меня завизжать еще раз. Надо мной, на расстоянии едва в четыре или пять дюймов, склонялось лицо Джейн. Она смотрела мне прямо в глаза. Казалось, что она подвергалась непрерывным изменениям: она выглядело то молодо и соблазнительно, то старо и отвратительно. Глаза ее были пусты и непроницаемы, совершенно лишены жизни. Все это время на ее лице царило выражение невозмутимого покоя и мягкости, все так, как и тогда, когда она лежала в гробу, прежде чем ее похоронили.
— Джон, — отозвалась она где-то в моей голове.
Я не мог говорить. Я был слишком испуган. Джейн не только вблизи всматривалась в меня, но и лежала, вернее, парила вертикально надо мной, не касаясь меня, на расстоянии в пять или шесть дюймов над ложем. От нее несло холодом, как будто паром от сухого льда, я чувствовал, как изморось оседает у меня на волосах и ресницах. Джейн все парила надо мной, ледяная и неземная, запертая в каком-то измерении, в котором вес и гравитации не имеют совершенно никакого значения.
— Возьми меня… — прошептала она. Ее голос звучал с эхом, как будто раздавался в длинном пустом коридоре. — Джон… войди в меня…
Одеяло соскользнуло с ложа, как будто неожиданно ожило. Теперь я лежал голый, а мигающий призрак Джейн вздымался надо мной, шептал мне, морозил ледяным дыханием и молил о любви.
Она не двигалась, но у меня все равно было впечатление, что какая-то ледяная ладонь продвигается по моему лбу, касается щек и губ. Холод пополз вниз по голому телу, пощипал за соски на груди, коснулся мышц на груди, начал обнимать бедра. Потом коснулся моей мошонки, пока не зашевелился мой член, несмотря на весь свой страх, несмотря на все неудобство положения, я почувствовал, как мой член твердеет, увеличивается и поднимается.
— Войди в меня таким большим… Джон… — полупростонал
—полупрошептал голос, в котором была целая куча голосов. Холод обхватил мой пенис и начал массировать его вверх и вниз, а во мне начал нарастать безумный оргазм, которого я уже не чувствовал больше месяца. — Какой он у тебя хороший… Джон…
— Это же сон, — провыл я ей. — Это невозможно. Ты же ненастоящая. Ты не живешь, Джейн. Я же видел тебя мертвой. Ты же не живешь.
Холодный массаж пениса продолжался, пока я не почувствовал, что вот-вот начну спускать… Это напоминало секс, но все было совершенно другим. Я чувствовал скользкость и мягкость, возбуждающее прикосновение волос на лоне — но только все это было ледяным. Мой пенис побелел от холода, а тело покрылось гусиной кожей.
— Джейн, — сказал я. — Но это неправда. — И когда задергался пенис, я знал, что это неправда, я знал, что это невозможно, я знал, что я не мог заниматься любовью со своей мертвой женой. Но когда на мой голый живот брызнула сперма, я услышал мерзкий скрипящий звук, и лицо Джейн, несясь ко мне с неправдоподобной скоростью, взорвалось в фонтане крови и обломков стекла. И на одно страшное мгновение ее лицо касалось меня — с содранной живьем кожей — обнаженные кости скул, выбитые, раскачивающиеся глаза, окровавленные зубы, скалящиеся из-за бесформенных размозженных губ.
Я скатился с ложа и перекатился по полу так быстро, что ударился о столик и сбросил на пол звучащий дождь предметов: бутылочек с кремом для бритья, фотографий в рамках, разных украшений. Ваза с рисунком цветов на фарфоре разбилась на моем черепе.
Дрожа, я посмотрел на смятое ложе. Там ничего не было: ни крови, ни тела, ничего. Я чувствовал, как по моему телу сплывает струя спермы. Я коснулся липкости на моем теле. Это был кошмарный сон, повторял я себе. Эротический кошмар. Помесь страха и голода по дыре, перемешивающаяся с воспоминанием о Джейн.
Я вообще не хотел возвращаться в ложе. Я боялся заснуть. Но было только два часа ночи и я чувствовал такую усталость, что мечтал только одном: вползти под одеяло и закрыть глаза. Я зажал виски руками, пытаясь успокоить себя.
Через минуту я заметил, что на простыне начинают появляться какие-то коричневые пятна, напоминающие следы горелого. Некоторые из них даже слегка дымились, как будто кто-то выжигал их снизу раскаленным прутом или концом сигареты. Завороженный и полный страха, я смотрел, как перед моими глазами появляются кружочки, петли, перекладины.
Они были смазаны, трудночитаемы, но это несомненно были буквы.
СП… И… О… Л…
СПАСИ МЕНЯ? СПАСЕНИЕ?
И тогда меня осенило. Правда, я напал на эту мысль лишь потому, что как раз сегодня общался с Эдвардом Уордвеллом. Но все сходилось так великолепно, что у меня не появилось и сомнения, что буквы могут означать что-то иное. Не СПАСИ МЕНЯ или СПАСЕНИЕ, а только СПАСИ КОРАБЛЬ.
Через посредничество духа моей жены что-то, что находилось под водой, в трюме «Дэвида Дарка», молило о спасении.

13

Оставшуюся часть ночи меня ничто не беспокоило и я спал почти до семи часов утра. Перед самым ленчем я поехал в деревню Грейнитхед, запарковался посреди рынка и пошел по вымощенной костьми улице к лавке «Морские сувениры».
Грейнитхед был уменьшенной копией Салема, сборищем домов восемнадцатого и девятнадцатого века и кучей лавок, сгруппировавшихся вокруг живописного рынка. Три или четыре узкие крутые улочки сводили с рынка вниз, к живописной полукруглой пристани, где в наши времена всегда было полно яхт.
До середины пятидесятых годов Грейнитхед было замкнутым, забытым рыбацким поселением. Но в конце пятидесятых годов и вначале шестидесятых растущая зажиточность средних классов привела к распространению парусного спорта и океанической рыбной ловли, вследствие чего Грейнитхед быстро стал привлекательным местом для всех, кто желал иметь домик над морем на расстоянии пары часов езды автомобилем от Бостона. Энергичная комиссия выдоила достаточно денег из федеральных фондов и фондов штата, чтобы реставрировать все прекрасные и исторические здания в Грейнитхед, разрушить старые районы рыбацких домишек и заменить нищие ободранные лавки на побережье рядами ювелирных магазинов, салонов мод, галереями искусства, кондитерскими, кофейнями, рыбными ресторанами и другими модными, элегантными и немного нереальными магазинами, какие видишь в каждом современном торговом центре Америки.
Я часто задумывался, можно ли сейчас в Грейнитхед купить обычную еду и обычную посуду для домашнего хозяйства. Ведь не всегда же человек хочет съесть сосиски по-баварски или купить уникальные, вручную расписанные горшки для своей модельной кухни.
Правда, лавка «Морские сувениры» со своим ядовито-зеленым фронтоном и псевдоджорджианскими окнами также не грешила хорошим вкусом. Внутри нее были нагромождены в беспорядке кучи драгоценного мусора: модели кораблей в бутылках, блестящие латунные телескопы, секстанты, корабельные кулеврины, багры, гарпуны, навигационные циркули, картины и гравюры. Конечно же, больше всего искали носовые фигуры кораблей, чем более грудастые, тем более дорогие. Подлинная носовая фигуры начала девятнадцатого века, особенно если она представляла из себя сирену с голой грудью, большей, чем грудь у Мерилин Монро, достигла астрономических сумм в тридцать пять тысяч долларов и выше. Но все же спрос был так велик, что я нанял старичка из Сингинг Бич, который вырезал из дерева «точные копии» старых носовых фигур. Образцом ему служил разворот журнала «Плейбой», вышедшего в мае 1962 года.
На мате под дверями лежала куча писем и счетов, а также уведомление, что пришли гравюры, купленные мной на прошлой неделе на аукционе у Эндикотта. Я должен буду позже зайти на почту, чтобы забрать их.
Хотя я и успел перехватить пару часов сна, но все равно чувствовал себя угнетенным и нервным. Я вообще не хотел уезжать из Грейнитхед, но я знал, что не способен на то, чтобы провести еще хоть одну ночь в собственном доме. Я был разорван на части страхом и страданием. Я боялся этого холода и этого шепота, поскольку уже знал, как подобный призрак убил миссис Саймонс, пользуясь ни чем иным, как черной магией. И я страдал, поскольку я любил Джейн, а Джейн уже не жила, и ее вид, ее голос, ее прикосновение — это было больше, чем я мог вынести.
В лавку вошла какая-то пара средних лет, оба толстые, в одинаковых коричневых «дутых» куртках и одинаковых очках со стеклами, толстыми, как бутылочное стекло. Они заморгали глазами из-за очков от вида моделей кораблей и пошептались друг с другом.
— Красиво, правда? — заговорила «она».
— Наверно, вы знаете, как они это делают? — неожиданно спросил меня «он». Он говорил с явным акцентом Нью-Джерси.
— Имею некоторое понятие, — я кивнул головой. — Они подрезают мачты, понимаете, чтобы они лежали плоско, и связывают все нитками, а когда корабль уже в бутылке, то тянут за нитки и мачты поднимаются.
— Да, — сказал я.
— Человек ежедневно чему-то учится, — заявил муж. — Сколько это стоит? Это китобойное судно?
— Эту модель выполнил кадет с корабля «Венчур» в 1871 году, — ответил я. — Две тысячи семьсот долларов.
— Не расслышал.
— Две тысячи семьсот долларов. Могу снизить до двух тысяч пятисот.
Муж онемел и вытаращил глаза на модель, которую держал в руке. Наконец он заговорил:
— Две тысячи семьсот долларов за корабль в бутылке? Я сам могу сделать то же самое за полтора доллара.
— Вот возьмите и сделайте, — посоветовал я ему. — Сейчас большой спрос на корабли в бутылках, даже современного изготовления.
— Иисусе… — простонал муж. Он поставил бутылку с такой набожностью, как будто она превратилась в Святой Грааль, и двинулся в сторону выхода, неохотно посматривая по сторонам, чтобы совсем не потерять лицо. Я знал, что прежде чем выйти, он спросит меня о цене какой-то вещи еще, скажет: «Я подумаю и приду позже», — после чего исчезнет навсегда.
— Сколько стоит этот багор? — будто телепатически услышав мои мысли, спросил он.
— Этот багор? Он взят с корабля Джона Поля Джонса. Восемьсот пятьдесят долларов. Честно говоря, исключительный образец и исключительный случай.
— Гммм! — заворчал муж. — Я должен подумать. Может, зайдем к вам после ленча.
— Крайне благодарен, — ответил я и смотрел, как они выходят. Едва они исчезли, как в лавку влетел Уолтер Бедфорд, с широкой усмешкой на лице. Он был одет в черное, одежда была на номер великовата, а плащ был непромокаем.
— Джон, должен был тебя увидеть. Сегодня утром мне звонил окружной прокурор. Они решили, что в этих обстоятельствах они не будут выставлять себя по посмешище и аннулировали обвинение в убийстве. Отсутствуют любые доказательства. А прессе же заявили, чтобы та отвязалась, что они ищут маньяка, одаренного невероятной силой. Но дело в том, что ты свободен. Ты очищен от всех обвинений.
— Надеюсь, что никакие деньги не перешли из рук в руки, — сказал я с легкой иронией.
Уолтер Бедфорд был в таком великолепном настроении, что пропустил шпильку мимо ушей и похлопал меня по спине.
— Должен тебе сказать, Джон, что этот случай довел до свербения в заднице начальника полиции. Вчера ночью он получил рапорт коронера, в котором утверждалось, что миссис Саймонс могла быть пробита цепью только единственным способом: цепь протянули через ее тело до того, как люстра была подвешена к потолку. Затем требовалось поднять это все, люстру и тело, подвесить, прикрепить винты, включить питание и так оставить. Поэтому даже если у убийцы был подъемник для поднятия люстры с телом, вся работа должна была занять у него не менее полутора часов. А убийце еще требовалось время на скрытие инструментов, от которых в доме не осталось и следа. За полтора часа до убийства ты был далеко оттуда, согласно показаниям мистера Маркхема и мистера Рида, так что твое алиби неоспоримо. Дело закрыто.
— Что ж, — сказал я. — Крайне благодарен. Лучше всего пришли мне счет.
— О, счетов нет. Ты ничего не платишь. Ведь тебе удалось вернуть Джейн.
— Уолтер, я на самом деле не считаю…
Мистер Бедфорд стиснул мое плечо и твердо посмотрел мне в глаза. От него пахло водой после бритья Джакомо, сто тридцать пять долларов бутылка.
— Джон, — сказал он мне своим самым убедительным, судебным голосом. — Знаю, что ты чувствуешь. Знаю, что ты перепуган и выведен из равновесия. Я могу также понять, что ты хотел бы оставить Джейн для себя, особенно поскольку я и Констанс обвиняли тебя в этом несчастье. Но теперь мы оба понимаем, что это была не твоя вина. Иначе Джейн не хотела бы вернуться к тебе из мира духов и принести тебе утешение. Констанс желает от всего сердца извиниться, что так плохо о тебе думала. Она глубоко огорчена. И она молит тебя, Джон, хотя она никогда никого ни о чем не просила… молит, чтобы ты позволил ей увидеть дочь, хоть на секунду. Я тоже прошу. Ты не знаешь, что она для нас значит, Джон. Когда мы потеряли Джейн, мы потеряли все, что у нас было. Мы хотим с ней только поговорить, только спросить, счастлива ли она на том свете. И только один раз, Джон. Ни о чем больше мы и не просим.
И опустил взгляд.
— Уолтер, — глухо сказал я. — Знаю, как сильно ты хочешь ее снова увидеть. Но должен предупредить, что это не та Джейн, которую ты знал. Не та Джейн, которую я знал. Она… она совершенно другая. Ради Бога, Уолтер, она же дух!
Уолтер выдвинул вперед нижнюю губу и легко покачал головой.
— Не говори этими словами, Джон. Предпочитаю, чтобы ты говорил: явление.
— Но ведь не будем же мы ссориться из-за синонима! Уолтер, ведь это дух, призрак, монстр, вампир из-за гроба.
— Знаю это, Джон. Не собираюсь ни себя, ни тебя обманывать. Дело только в одном — думаешь ли ты, что она счастлива? Думаешь ли ты, что ей там хорошо, где бы это ни было.
— Уолтер, я не знаю, где она находится.
— Но счастлива ли она? Мы только об этом хотим ее спросить. А Констанс хотела бы еще знать, нашла ли Джейн Филиппа. Знаешь, младшего брата Джейн, который умер в возрасте пяти лет.
Я просто не смог бы ответить на этот вопрос. Я почесал у себя в затылке и подумал, как отговорить Уолтера от этой затеи, чтобы его снова не оттолкнуть. Я не хотел терять щедрого опекуна. Правда, определение «щедрый» не совсем подходило к Уолтеру Бедфорду. Гораздо лучше подходило определение «умеренно скупой».
— Уолтер, я на самом деле не предполагаю, чтобы кто-то из нас мог оценить, счастлива ли она. Должен сказать, что прошлой ночью она опять появлялась и…
— Ты снова ее видел? Ты на самом деле снова ее видел?
— Уолтер, прошу тебя. Вчера ночью она появилась в моей комнате. Это было крайне удивительное переживание. Она несколько раз называла меня по имени, а потом… потом она захотела, чтобы я засадил ей…
Уолтер оцепенел и наморщил брови.
— Джон, моей дочери уже нет.
— Знаю, Уолтер, прости мне, Боже.
— Ты наверно не…
— Наверно не что, Уолтер? Наверно не засадил своей умершей жене? Ты хочешь сказать, что я некрофил? Там не было тела, Уолтер, только лицо и голос, и прикосновение. Ничего больше.
Уолтер Бедфорд казался потрясенным. Он перешел на другую сторону лавки и с минуту стоял, повернувшись ко мне спиной. Потом он взял в руки латунный телескоп и начал его растягивать и собирать, нервничая.
— Думаю, Джон, что мы все же можем узнать, счастлива она ил нет. Ведь мы же ее родители. Мы знали ее всю жизнь. Так что, возможно, что какие-то мелкие нюансы, которые не заметил ты, так как не знал ее так хорошо, как мы… какое-то ключевое слово, которое ты не распознал… Возможно, для нас все это будет иметь гораздо большее значение, чем для тебя.
— Уолтер, ко всем чертям, — взорвался я. — Это же не какое-то одухотворенное, прозрачное воплощение Джейн! Это не какая-то тепленькая, дружелюбная душенька, с которой можно миленько поболтать и посплетничать! Это холодный, грозный и опасный призрак со смертью в глазах и с волосами, трещащими, как пятьдесят тысяч вольт. Ты на самом деле хочешь предстать перед таким лицом к лицу? Ты на самом деле хочешь, чтобы Констанс ее такой увидела?
Уолтер Бедфорд сложил телескоп и положил его на стол. Когда он посмотрел на меня, медленно повернувшись, его глаза были полны грусти и он был близок к плачу.
— Джон, — со спазмами в голосе выдавил он. — Я готов на все, на самое худшее. Знаю, что это будет нелегко. Но наверняка ничто уже не будет так ужасно для меня, как тот день, когда нам позвонили и сказали, что Джейн уже нет. Этот день был наихудшим из всех.
— Я никак не могу тебя отговорить? — тихо спросил я.
Он покачал головой.
— Я все равно приду, приглашенный или нет.
— Тогда хорошо, — я прикусил губу. — Приходите завтра вечером. Сегодня я просто не могу ночевать дома, я слишком сильно боюсь. Но сделай для меня только одно.
— Все, что только хочешь.
— Хочу, чтобы ты предупредил Констанс, чтобы ты убедил ее, что она может увидеть что-то страшное, что она даже может очутиться в опасности. Не позволяй ей входить в этот дом убежденной, что она увидит ту же самую Джейн, которую она знала.
— Она же ее мать, Джон. Джейн перед матерью может вести себя совершенно иначе.
— Ну что ж, это возможно, — ответил я, не желая продлять нашу дискуссию.
Уолтер Бедфорд протянул мне руку. У меня не было выбора, и я пожал ее. Он похлопал меня по плечу и сказал:
— Огромное спасибо, Джон. Ты на самом деле не знаешь, что все это для нас значит.
— О'кей, увидимся завтра вечером. Только не приезжайте слишком рано, хорошо? Лучше всего около 23.00. И прошу еще раз, хотя бы предупреди Констанс.
— Что ж, я предупрежу ее, — уверил мистер Бедфорд и вышел из лавки с такой миной, будто только что узнал, что заработал миллион долларов.

14

Я сидел в лавке до четырех часов дня, и, несмотря на то, что было только начало марта и погода была паскудной, мои дела пошли довольно хорошо. Мне удалось продать большой мерзкий телеграф в корабельном исполнении двум педерастам из Дарьена, штат Коннектикут, которые радостно загрузили его в свой блестящий голубой олдсмобиль-фургончик, а один серьезный серебряноволосый мистер провел почти час, просматривая мои гравюры и безошибочно выбирая самые лучшие.
Заперев лавку, я пошел в бар «Бисквит» (прости меня, Боже) на кофе с пирожным. Там работали проклятые официантки, а одна из них, Лаура, была подружкой Джейн и могла разговаривать со мной так, чтобы не огорчать меня.
— Ну и как сегодня дела? — спросила она, ставя передо мной кофе.
— Неплохо. В конце концов, я продал этот корабельный телеграф, который Джейн так не терпела.
— Ох, эту мерзость, которую ты привез из Рокпорта, когда сам поехал на закупки?
— Вот именно.
— Ну, на будущее не покупай таких вещей, — предупредила Лаура. — Иначе дух Джейн начнет тебя пугать.
Я невольно скривился. Лаура присмотрелась ко мне, склонив голову, и спросила:
— Не смешно? Извини. Я не хотела…
— Все в порядке, — уверил я ее. — Это не твоя вина.
— Мне на самом деле очень неприятно, — повторила Лаура.
— Забудь об этом. Просто у меня плохое настроение.
Я допил кофе, оставил Лауре доллар чаевых и вышел на мороз. Проходя через рынок в Грейнитхед, я думал, что охотнее всего сел бы в машину и ехал бы всю ночь на запад, подальше от Массачусетса, назад, в Сент-Луис, а может, и еще дальше. Несмотря на непрестанный ветер, несмотря на близость океана, мне казалось, что Салем и Грейнитхед крайне малы, темны, стары и затхлы. Меня угнетал огромный вес минувших лет, всех исторических зданий, давно умерших людей, таинственных случаев из прошлого. Тяжесть ложащихся слоях и предубеждений, гнева и страдания.
И поехал на юго-запад, до улицы Лафайета, а потом свернул в Салем, проезжая мимо кладбища «Звезда Моря». День был исключительно солнечным, сильный свет отражался в окнах домов, в стеклах машин и яхт. Наверху, как серебряная игла, небо прошивал самолет, совершая круг перед посадкой на аэропорт Энерли, в пяти милях дальше.
Я включил радио. Радиостанция передавала…
Я доехал до улицы Чартер, напротив главного управления полиции, свернул вправо, в улицу Либерти и там запарковался. Потом я перешел на другую сторону, к Музею Победы, на площади Йет Индиа.
Салем был отреставрирован так же, как и Грейнитхед, а недавно восстановленная чистенькая площадь Ист Индиа была заново вымощена и украшена посреди фонтаном в форме японских ворот. С западной стороны площадь соединялась с длинным крытым торговым пассажем, где рядами стояли изысканные ювелирные магазины, обувные лавки и антиквариат. Подлинное здание 1824 года, известное как Ист Индиа Марин Холл, в котором находился Музей Победы, совершенно не подходило к этому окружению и торчало над всей площадью как родственник мафусаилового возраста, свежевыбритый, вычищенный и великолепно одетый на свадьбу пра-пра-пра-пра…-внука.
Я нашел Эдварда Уордвелла в отделе морской истории. Как в конфессионале, он сидел в обширной каюте яхты «Барка Клеопатры» 1816 года, читая учебник по аквалангу. Я постучал в деревянную стенку и завопил:
— Тут есть живая душа?
— О, Джон, — сказал Эдвард, откладывая книгу. — Как раз о тебе я и думал. Освежаю себе в памяти сведения о нырянии для начинающих. Выглядит так, что хорошая погода удержится до завтрашнего утра.
— Разве что боги бури смилостивятся надо мной и выслушают мои молитвы.
— Тебе нечего бояться, — уверил меня Эдвард. — Честно говоря, во время ныряния очень важно то, чтобы ты не боялся, а по крайней мере овладел страхом. Под водой боится каждый. Мы боимся, что не сможем дышать, боимся темноты, боимся запутаться в водорослях. Некоторые ныряльщики чувствуют страх даже перед подъемом. Но если ты сможешь немного расслабиться, то это может быть твоим великолепнейшим переживанием.
— Гмм, — заговорил я, так и не убежденный.
— Тебе не о чем беспокоиться, — успокоил меня Эдвард. Он снял очки и заморгал. — Я буду с тобой все время.
— Когда ты кончаешь работу? — спросил я. — Мне нужно с тобой поговорить.
— Мы запираем в пять, но потом нужно немного убрать. Это займет минут двадцать.
Я огляделся. За арочными окнами музея спускались сумерки. Приходила очередная ночь, время, когда мертвые из Грейнитхед могут посетить своих потерявших их близких. Время, когда снова могла появиться Джейн. Я собирался ночевать сегодня в Салеме, в мотеле «Под Боярышником», но у меня совершенно не было уверенности, что призрак Джейн может появляться передо мной только в моем доме.
— Пойдем что-нибудь выпьем, — предложил я. — Я иду теперь в «Корчму на Нарах». Может, встретимся там около шести?
— У меня идея лучше, — ответил Эдвард. — Иди в пассаж и представься Джилли Кормик. Она ведет наш корабельный журнал и завтра плывет с нами, поэтому так же хорошо вы можете познакомиться и раньше завтрашнего утра. Джилли руководит салоном под названием «Лен и кружева», наверно, шестая с края лавка под аркадами. Я приду туда, как только кончу работу.
Я вышел из музея и прошел через площадь Ист Индиа. Наступали сумерки, становилось все холоднее. Я энергично потирал руки, разогревая их. Меня миновала небольшая группа туристов. Одна из женщин громко сказала с носовым техасским акцентом:
— Разве здесь не чудесно? Я попросту чувствую атмосферу восемнадцатого века.
«Лен и кружева» был небольшим, элегантным и дорогим салоном, где продавали платья в стиле принцессы Дианы, с жабо, бантами, высокими воротниками и надувными рукавами. Черноволосая, ужасно плоская девица направила меня внутрь салона, показывая за себя длинным кроваво-красным ногтем; и там я нашел Джилли Мак-Кормик, которая как раз завязывала разноцветный, в веселых тонах пакет для какой-то пронафталиненной древней бостонской матроны в вылинявшей норке.
Джилли была высока, обладала черными курчавыми волосами и красивым лицом с немного выдающимися скулами. Она носила одну из своих собственных льняных блузок с кружевным жабо, которое тщетно пыталось скрыть ее пышные груди и тонкую талию, и черно-серую юбку до половины полных икр, на ножках с высоким подъемом были маленькие черные туфельки на высоком каблуке. Туфельки Пифии, как называла их Джейн.
— Чем могу служить? — спросила она, когда бостонское ископаемое выплелось из салона.
Я протянул руку.
— Меня зовут Джен Трентон. Эдвард Уордвелл просил меня прийти сюда и представиться. Кажется, завтра мы все вместе ныряем.
— О, привет, — улыбнулась она. Ее глаза были цвета вылущенных каштанов и ямочка на правой щеке. Я пришел к выводу, что если уж придется нырять в таком обществе, то наверняка я стану энтузиастом подводного спорта. — Эдвард говорил мне, что ты купил вчера эту акварель с «Дэвидом Дарком», — сказал Джилли. — Он совсем забыл об аукционе. Он был здесь, помогал мне готовить выставку. Он был в такой ярости, когда вернулся и заявил, что ты купил картину. «Что за медный лоб! — вопил он. — Я предложил ему триста долларов за картину, а он сказал, что может одолжить картину музею».
— Эдвард очень привязан к своей теории, касающейся «Дэвида Дарка», не так ли? — спросил я.
— У него вывих по фазе на этом, — улыбнулась Джилли. — Можешь сам так говорить, Эдвард не обидится. Он сам признает, что у него вывих по фазе, не только потому, что он на самом деле в это верит.
— А что ты думаешь?
— Я не очень уверена. Думаю, что он прав, хотя и не очень верю в этих Духов, посещающих Грейнитхед. Еще никогда не встречала кого-то, кто на самом деле видел бы духа. Это может быть какой-то групповой истерией, правда? Так же, как и процессы ведьм.
Я внимательно посмотрел на нее.
— Знаешь, что я был обвинен в убийстве? — спросил я.
Джилли слегка покраснела и кивнула головой.
— Да, я читала об этом в «Вечерних Известиях».
— Ну так вот, независимо от того, что писали эти «Вечерние Сплетни», факт в том — что это не я убил эту женщину, и что один из этих духов как раз появился в ее доме ночью. Это другой неоспоримый факт. Я видел его своими собственными глазами и считаю, что убил ее именно он.
Джилли молча и долго глазела на меня, явно не в силах решить, не свихнулся ли я или обманываю ли ее. Наверно, она не отдавала себе отчета в том, что, стоя так, с руками, скрещенными на пышной груди, она во всем своей фигурой выражала озабоченность и беспокойство.
— Ну, вот именно, — не улыбаясь, подтвердил я. — Теперь ты думаешь, что я свихнулся. Может, я не должен был этого тебе говорить.
— О, нет, — прозаикалась она. — Это значит, не в этом дело. Это значит… что я вообще не думаю, что ты свихнулся. Я только думаю, что…
Она забеспокоилась, потом наконец решила закончить:
— Я только думаю, что скорее всего трудно поверить в духов.
— Знаю. Я сам не верил в духов, пока не лично не увидел одного из них.
— Ты действительно видел духа?
Я поддакнул.
— Я действительно видел настоящего духа. Это был Эдгар Саймонс, муж этой убитой женщины. Он выглядел как… сам не знаю, как сказать… как электричество. Человек, созданный из мощного заряда электричества. Это очень трудно описать.
— Но почему же он ее убил?
— Не знаю. Не имею ни малейшего понятия. Может, из мести за что-то, что она ему сделала, когда еще жил. Неизвестно.
— И ты на самом деле его видел?
— Я видел его на самом деле.
Джилли откинула волосы назад.
— Эдвард всегда говорил, что Грейнитхед — сумасшедшее место. Никто из нас наверно ему не верил, по крайней мере, до этого времени. Эдвард немного пришибленный, сам знаешь, по какой причине. Набил себе голову ведьмами из Салема и Коттоном Мэтером. note 4. Его интересуют удивительные оккультные секты, которых было полно в Массачусетсе в восемнадцатом веке.
Я оперся о прилавок и скрестил руки.
— Не я один в Грейнитхед вижу духов. Парень, который содержит лавку в Грейнитхед, я всегда там делаю покупки, так вот, этот парень видит своего умершего сына. И скажу тебе, что многие в Грейнитхед издавна видят своих умерших родственников, но никому об этом не говорят.
— Именно так думает и Эдвард. Но почему они держат это в тайне?
— А разве ты рассказала бы кому-то, если бы однажды ночью дух умершего мужа застучал бы в твои двери? Кто бы тебе поверил? И даже если кто-то тебе поверил бы, то тут же навалилась бы свора прессы и телевидения, орда любопытных любителей сенсаций оккупировала бы твой дом. Потому и сохраняют все это в тайне. Жители Грейнитхед, коренные его жители, знают все это многие годы, даже, может, даже века. По крайней мере, я так думаю. Но сознательно всего этого не разглашают. Они не хотят, чтобы на них навалились орды любопытных.
— О, Боже, — прошептала Джилли, явно не находя других слов. Потом она посмотрела на меня, покачала головой и повторила:
— Ты на самом деле видел духа. Настоящего живого духа. Скорее, настоящего мертвого духа, наверно, так надо было сказать.
— Очень рад, что тебе не надо его видеть. Это крайне неприятное зрелище, уж в этом можешь мне поверить.
Мы поболтали еще пару минут. Джилли рассказала мне о салоне и о начале своей торговой карьеры. Она окончила курсы кройки и шитья в школе штата в Салеме, а потом открыла небольшой салон моды в торговом центре на площади Готорна, используя наследство от деда размером в сто пятьдесят тысяч долларов и дополнительные фонды, полученные в банке Шоумут-Мерчантс. Дело пошло так хорошо, что когда нашлось помещение для найма в центре Салема, она «схватила его обеими руками», как она выразилась.
— Я независима, — заявила она. — Независимая деловая женщина. Я продаю собственные модели. Что еще хочешь знать?
— Ты замужем? — спросил я.
— Шутишь? У меня нет времени даже на свидания. Знаешь, что я делаю сегодня вечером? Должна поехать в Мидлтон и забрать целую партию кружевных платьев, которые шьют для меня вручную две старые девы из Новой Англии. Если я не сделаю этого сегодня, то я не успею их завтра выставить в салоне, а завтра ведь суббота.
— Тяжелая работа и никаких развлечений, — заметил я.
— Для меня сама работа — это развлечение, — парировала она. — Обожаю свою работу. Она заполняет всю мою жизнь.
— Но завтра все же поедешь с нами?
— О, конечно. Я люблю доказывать, что и в других обстоятельствах я не хуже мужчин.
— Я вообще не говорил, что ты хуже мужчин.
Она покраснела.
— Знаю, что ты имеешь в виду.
Но тут в салон влетел Эдвард, неся внушительную кучу книжек и бумаг.
— Извиняюсь за опоздание, — просопел он, перекладывая какие-то листки и одновременно пытаясь почесать у себя за ухом. — Директор хотел увериться, что все готово на завтрашнюю выставку Джонатана Харадена. Идем выпить?
— Ясно же, — ответил я. — А ты, Джилли? Идешь с нами?
— Я должна быть в Мидлтоне около семи, — объяснила она. — А потом вернуться сюда, чтобы выгладить платья и написать для них ценники.
— Тогда зайди в мотель по пути назад, — предложил я. — Все время я буду в баре.
— Попробую.
Мы оставили Джилли в салоне и пошли пешком на улицу Либерти за моей машиной.
— Джилли необычная девушка, — заявил Эдвард. — Под ее привлекательной внешностью скрывается великолепный мозг для дел. Вот эмансипация женщин в ее лучшем издании. Как ты думаешь, сколько ей лет?
— Не имею понятия. Наверно, двадцать четыре, может, двадцать пять.
— Ты не присмотрелся к ней поближе. Обрати внимание на кожу и тело. Ей недавно исполнилось двадцать.
— Серьезно?
— Подожди до завтра, пока не увидишь ее в купальном костюме. Тогда сам поймешь.
— Она тебе нравится?
Эдвард пожал плечами.
— Для меня она слишком динамична. Слишком любит быть наверху. Предпочитаю тип мечтательной студентки, знаешь, гретое вино, у камина, поэзия Лоуренса Фергингетти и Лед Зеппелин на адаптере.
— Просто ты не подходишь к нашим временам.
Эдвард рассмеялся.
— Наверно, ты прав.
Мы появились в «Корчме на Жабрах» как раз тогда, когда освободился один столик у камина. «Корчма» была переполнена, бизнесмены и владельцы магазинов задерживались по пути домой. Было тепло, на стенах были резные дубовые панели, на которых висели картины кораблей и фарфоровые тарелки, украшенные маринистическими мотивами. Он заказал виски «Шивас Регал», а Эдвард потребовал пива.
— Должен тебе что-то сказать, — начал я. — Вчера я не хотел об этом говорить по личным причинам.
Эдвард склонился вперед и сплел на столе пальцы рук.
— Наверно, я знаю, с чем ты хочешь говорить, если так тебе будет легче выдавить это из себя.
— Три последние ночи меня посещал дух Джейн, моей умершей жены, — заявил я. — В первую ночь я ничего не видел, только — слышал, как она раскачивается на садовых качелях. На следующую ночь я уже видел ее там. Вчера, когда я вышел в сад, я снова ее увидел. Затем она появилась в моей спальне.
Эдвард озабоченно посмотрел на меня.
— Понимаю, — задумчиво ответил он. — Да, понимаю, почему ты не хотел об этом говорить. Люди вообще не говорят о таких вещах. Сказала ли что-то она тебе? Передала ли какое-то известие? Ты сам разговаривал с ней?
— Она… несколько раз звала меня по имени. Потом заявила, что хочет, чтобы я трахнул ее.
— Да, — Эдвард кивнул головой. — У пары человек было подобное. Говори дальше. Что она еще делала? Ты действительно имел ее?
— Я… я сам не знаю, как это назвать. Было что-то вроде секса, но ужасно холодное. Никогда не забуду этого холода. Помнишь «Экзорциста», как в комнате неожиданно становилось холодно? Вчера было так же. Кончилось тем, что я увидел ее такой, какой она была во время катастрофы. Знаешь, везде кровь и кости… чуть не умер от страха.
— И потому ты сегодня ночью не возвращаешься в Грейнитхед?
— Ты считаешь, что это плохо?
— Откуда же. Предпочитаю, что бы ты завтра был в хорошей форме, когда будем погружаться. Под влиянием страха люди совершают ошибки. Наверно же ты не хочешь утонуть во время первого же погружения?
— Твой чертов оптимизм ужасно действует на нервы.
Официантка в черном смокинговом жилете и черной мушке принесла нам напитки. Эдвард отхлебнул пива, а я вытащил ручку.
— Есть еще что-то, — сказал я. — Буквы, выжженные на покрывале. Они были на нем утром.
Я нарисовал на бумажной салфетке буквы, которые появились на моем ложе, стараясь как можно более точно скопировать их. СПАСИ КОРАБЛЬ. Я подал салфетку Эдварду, а он внимательно посмотрел на надпись.
— Спаси корабль, — прочел он. — Ты уверен, что это не просто «спасение»?
— Нет. Наверняка речь идет о корабле. Эти буквы появились уже три раза. Один раз были на зеркале в ванной комнате, еще раз на боку чайника. Это значило именно «спаси корабль». Что-то требует, чтобы я спас «Дэвида Дарка».
Эдвард надул губы со скептической гримасой.
— Ты на самом деле так думаешь?
— Эдвард, когда ты видишь призрака, то тебя охватывают чувства, которых ты никогда не переживал, ты осознаешь такое, о чем до сих пор не имел понятия. Разбужены не только чувства, но и интуиция. Мне никто не сказал: «Это значит, что ты должен спасти „Дэвида Дарка“. Такой потребности не было. Это я знаю.
— Послушай, — запротестовал Эдвард. — Знаю, что я сам, как историк, склонен делать поспешные выводы, но я считаю, что в этом случае ты зашел чересчур далеко. У тебя нет никакой логики в поддержку своего утверждения. Если мы хотим найти «Дэвида Дарка», мы к этому должны подходить логически.
— Есть ли у тебя кто-то из близких, который бы недавно умер? — мягко спросил я его.
— Нет.
— В таком случае, ты должен поверить мне. Я видел свою умершую жену. Я видел ее собственными глазами и даже имел ее, как духа, если можно так сказать. Я начинаю понимать, что рядом с нашим миром существует другой, полный боли, сомнения, страха и тоски. Может, если мы спасем «Дэвида Дарка», что является твоим давнишним желанием, то мы найдем какой-то способ, чтобы облегчить эти страдания, чтобы навсегда утихомирить этот страх и эту тоску.
Эдвард опустил голову. Задумчиво он надул щеки.
— Знаешь что, — сказал он без следа иронии. — Это все звучит слишком религиозно.
— Оно и есть религиозно. Разве ты не понимаешь, что все это как-то связано с религией?
Эдвард с сомнением посмотрел на меня.
— Честно говоря, я не знаю, что это такое. Если ты действительно видел этих духов, то ты знаешь больше меня, по крайней мере, в практическом смысле.
Я поднял стакан.
— За завтрашнее погружение. Наверно, мне все же придется плавать с вами, хотя мне этого вообще не хочется.

15

Вскоре после десяти я вышел из «Корчмы на Жабрах» и направился вверх, в мой номер. Эдвард, которого ждала дома сестра, вышел около половины десятого, а Джилли так и не появилась, так что я решил, что закажу себе в номер бифштекс с печеной картошкой и проведу остаток вечера над учебником по нырянию, который одолжил у Эдварда.
Я получил угловой номер на пятом этаже с видом на Жабры Салема. Из окна я видел между деревьев подиум для оркестра, где позавчера я разговаривал со старой ведьмой. Номер был выдержан в коричневых тонах: коричневый ковер, коричнево-оранжевые занавески, коричнево-белая постель. Немного многовато коричневого на мой вкус, но здесь было тепло, безопасно и далеко от Аллеи Квакеров.
Лежа в носках на постели и ожидая моего среднепрожаренного бифштекса, я раздумывал, а что теперь творится дома? Появится ли в нем Джейн в мое отсутствие? Связаны ли в какой-то степени духи с особами, которых они навещают? Я представлял себе мигающий призрак, странствующий из комнаты в комнату, ищущий меня, и шепот, сопровождающий ее везде.
Я подумал еще о чем-то другом. Допустим, что я завтра утону или умру по какой-то другой причине. Попаду ли я в ту же самую, заряженную электричеством область, что и Джейн? Буду ли я, как и она, в образе духа странствовать между одной и другой реальностью, никогда не зная покоя? Сохранила ли Джейн полное сознание? На самом ли деле она осталась сама собой, что она помнила, кто она такая?
Я все думал еще о Джейн, когда раздался сильный стук в дверь. Невольно я подпрыгнул от страха.
— Уже иду! — закричал я и прошел на носках по ковру. Я открыл дверь, но вместо своего средне-поджаренного бифштекса с печеной картошкой обнаружил Джилли. Ее нос был багров от холода, но она улыбалась. Она держала коричневый бумажный пакет, в котором безошибочно угадывалась форма бутылки вина.
— Это в виде извинения за опоздание, — сообщила она. — Я могу войти?
— Конечно. Сними плащ. Выглядишь так, будто превратилась в сосульку.
— Я уже немного оттаяла. Промерзла до костей, когда была в Мидлтоне. Эти древние девы яростные противности современности. Если обычной печи для дерева недостаточно для подогрева дома, то по их мнению следует напялить еще один свитер. Центральное отопление — это выдумка дьявола, от которой человек ленится, слабеет и теряет желание к работе.
— Садись, — пригласил я. — Через минуту мне принесут ужин. Что тебе заказать?
— Я на диете, но немножко отщипну с твоей тарелки.
— Какую же диету ты используешь? — заинтересовался я.
— Я называю ее Ценовой Диетой. Могу есть все, что стоит выше семи долларов за фунт. Это учитывает красную икру, лососину, жареную утку и лучшие сорта говядины. Ведь на самом деле от дорогой еды меньше толстеешь, к тому же ее нельзя съесть много.
Мы немного поболтали об антиках и о торговле с туристами. Ведь, что ни говори, а мы оба руководили магазинами. Потом кельнер принес мой бифштекс. Мы открыли бутылку вина, марка Флери за 1977 год, и выпили за свое здоровье. Я переполовинил бифштекс, и мы съели его, почти не разговаривая в ходе еды.
— Наверно, ты думаешь, что я бесстыдница, раз ввалилась к тебе в номер? — наконец заговорила Джилли.
Я отложил салфетку и улыбнулся.
— Я как раз ждал, когда ты наконец это заявишь.
Она покраснела.
— В конце концов, должна была. Надо же дать тебе возможность, чтобы ты мог возразить, что в этом нет ничего дурного и что порядочная девушка может прийти одна в номер чужого мужчины и съесть у него половину ужина.
Я внимательно посмотрел на нее.
— Мне кажется, что если ты руководишь салоном, то ты уже достаточно взрослая, чтобы делать то, что тебе хочется и не объясняться в этом перед кем угодно.
Она подумала об этом, потом сказала тихим голосом:
— Спасибо.
Я выкатил столик кельнера в коридор, а потом вернулся и прилег на постель с руками за головой. Джилли же все торчала на ковре.
— Знаешь что, — сказал я. — Я никогда не понимал, как бывает, что встречаются два человека и тут же чувствуют друг к другу симпатию, немедленно готовы близко познакомиться. Мне кажется, что то, что самое важное, решается почти молниеносно, без всяких дискуссий, а все более поздние дискуссии — это только лавирование со спущенными парусами.
— Ну, ну, а ты действительно морской волк, — заметила Джилли.
— Это потому, что я здесь живу. У меня еще нет морской соли в крови, но я уже начал добавлять ее в салат.
Джилли посмотрела на меня. Ее губы были слегка приоткрыты, а в глазах было мечтательное, эротическое выражение, которого я не видел ни у одной женщины со времени, когда познакомился с Джейн.
— Может, погасить свет? — тихо спросила она.
Я вынул руку и выключил лампу у постели. Теперь комнату освещал только свет от телевизора, на фоне которого четко вырисовывалась фигура Джилли. Медленно, осторожно, она расстегнула манжеты блузки, потом отстегнула кружевное жабо и стянула блузку через голову. У нее были крепкие плечи и груди, еще большие, чем я думал, мягко отдыхающие на подносе кружевного бюстгальтера ручной работы. Она дернула за замок юбки и спустила ее на пол. Она носила темно-серые нейлоновые чулки и черный пояс с подвязками, но ничего больше; в свете, падающем от телевизора, я видел путаницу волос на ее лоне.
Она расстегнула бюстгальтер, и освобожденные груди с большими сосками слегка заколебались. Я протянул к ней руки.
— Я особа, которую нелегко удовлетворить, — хрипло промурлыкала она.
— Потому, между прочим, я избегаю связей с мужчинами. Мне нужно очень много и я много требую, как в эмоциональном, так и в сексуальном смысле.
— Дам тебе все, на что способен, — сказал я. — Если этого будет достаточно.
Я сел, стащил рубашку, носки, брюки и шорты. Джилли легла рядом со мной, все еще в чулках и поясе с подвязками. Я Чувствовал мягкость ее волос на плече, упругую тяжесть ее грудей на моей груди и теплую гладкость нейлона, трущегося о мои бедра.
Мы поцеловались, сначала несмело, потом с возрастающей страстью. Ее пальцы погрузились в мои волосы, гладили плечи, касались бедер. Я ласкал ее пышные груди, пока под моими пальцами они еще больше не увеличились в размерах, затвердев, а соски стали твердыми и выпрямились. Прикосновение скользкого блестящего чулка, под которым чувствовалась округлая упругость, вызвала у меня эрекцию, а Джилли потянулась рукой вниз, плотно обхватила мой член и начала массировать его, прижимая к своим волосам на Никому из нас не требовалось длительной прелюдии, никто из нас не мог бы ее долго выдержать. Мы оба по разным причинам были издавна лишены сексуальных партнеров, что не было хорошо для нас. Напряжение между нами нарастало лавинообразно, пока наконец мы не хотели ничего, кроме твердого, острого, бескомпромисного сношения.
Я вошел в нее. Она была горячей, влажной и стонала при каждом толчке. Мне казалось, что моя голова лопается, но этот взрыв длился без конца. Джилли обвила меня ногами, чтобы я мог входить еще глубже, впилась ногтями в мою спину и глубоко укусила меня за плечо.
— О боже, глубже, милый, еще глубже! — молила она. Я обнял ее бедра и вошел в нее изо всех сил, так, что она начала стонать, кричать и мотать головой по подушке.
Я чувствовал первые судороги оргазма, нарастающие в ее упругом теле, предсказывающие близкое землетрясение. Она выговаривала какие-то слова, которых я не мог понять, тонким, задыхающимся голосом, как будто одновременно молила и проклинала. Ее глаза были плотно прикрыты, на лице вырисовывалось напряжение. Ее пышные груди порозовели, а соски были стоячими и твердыми.
Именно тогда, на самом краю оргазма, я открыл глаза, посмотрел на нее и замер. На лицо Джилли было наложено другое лицо, как будто светящаяся холодная маска: лицо Джейн, неподвижное, с впавшими глазами, мигающее угрожающим электрическим блеском. На одну ужасную секунду я не знал, в ком я нахожусь, в Джилли или в Джейн, или у меня вообще галлюцинация.
Джилли заморгала, и ее открытые глаза, полные удивления и страха, выглянули сквозь темные ямы в наэлектризованной маске лица Джейн.
— Джон, милый, что творится? Джон!
Я открыл рот, но не мог выдавить ни слова. Глаза Джилли придали видимость жизни посмертной маске Джейн. Это было наиболее ужасное зрелище в моей жизни. Лицо Джейн напоминало нарисованный портрет с живыми глазами. И она была так холодна. И так невозмутима. Так неподвижна. И так обвиняюща.
— Джон, я замерзаю. Джон!…
Раздался ужасный гул и треск. Все окна в номере как будто взорвались. Сильный сквозняк дернул по сторонам занавески. В воздухе было густо от блестящих, вращающихся, острых, как бритва, обломков стекла. Я сжался, всем телом прикрывая Джилли, несмотря на это, морозное дуновение достигло меня и сыпануло дождем осколков на мою спину, бедра и ягодицы. Постель была порезана на куски, на продырявленных подушках пух вздымался как снег.
Я ждал с закрытыми глазами, пока не утих лязг падающего стекла. Холодный мартовский ветер влетел через окна и трепал страницы журнала, который я оставил лежать на телевизоре. Я посмотрел на Джилли. Она снова была собой, не Джейн или кто-то еще, хотя ее лицо было бледно от страха, и сбоку на лбу появилась небольшая ранка.
— Вылезай из-под меня, — прошептал я. — Внимательно, вся постель в стекле. У меня куча осколков на спине. Наверняка нет ничего серьезного, но я не могу пошевелиться, пока их не вынешь.
Под влиянием шока и ужаса глаза Джилли наполнились слезами.
— Что случилось? — спросила она, дрожа. — Я не понимаю, что случилось.
— Наверно, я переусердствовал с оргазмом, — ответил я, стараясь говорить безалаберным тоном.
— Ты весь трясешься, — шепнула она. — Не шевелись.
Она смогла выскользнуть из-под меня. Потом она сказала:
— Лежи спокойно. У тебя на спине штук двадцать осколков. Но наверно они врезались слишком глубоко.
Она нашла свои туфли и пошла в ванную за ватой и полотенцем. Потом села рядом со мной на постели и начала вытягивать из моей спины осколки стекла. Крови было немного, но ранки побаливали, и я облегченно вздохнул, когда она вытянула последний осколок, торчавший на внутренней стороне моей левой ляжки.
В дверь раздался стук. Кто-то закричал:
— Извините! Вы здесь? Говорит помощник управляющего.
— А в чем дело? — крикнул я.
— Кто-то нас уведомил, что в вашем номере был слышен какой-то шум и лязг разбиваемого стекла. Все ли у вас в порядке?
— Минутку, — ответил я. Джилли нашла мои брюки. Я вытряхнул из них стекло, натянул их и на цыпочках подошел к двери. Я приоткрыл ее, не снимая цепочки, и выглянул. Помощником управляющего был высокий мужчина в смокинге, с очень блестящими черными волосами и в очень блестящих лакированных черных туфлях.
— Я купил сегодня моей кузине комплект бокалов, — объяснил я. — Сувенир из Салема. К несчастью, у меня ноги запутались в халате, когда я их нес. И к тому же еще я налетел на стол.
Заместитель управляющего посмотрел на меня проницательным взглядом.
— Надеюсь, что вы не искалечились?
— Искалечился? Нет. Нет, нет. Я не искалечился.
Он помолчал, потом заявил:
— Вы позволите мне заглянуть в номер?
— В номер?
— Если вы согласны.
Я глубоко вздохнул. Не было смысла блефовать дальше. Если заместитель управляющего хотел заглянуть в номер, то я не мог его удержать.
— Честно говоря, — сказал я, — у нас были хлопоты с окнами. Но я заплачу за них. Если вы согласитесь.

16

Мы поехали в жилище Джилли на Уитч Хилл Роуд, с видом на парк Галлеус Хилл. Квартирка была маленькой, но в ней царил педантичный порядок. На выкрашенных в белое стенах висели оправленные проекты платьев, в красивых белых португальских горшочках росли кусты юкки. Мои ранки еле пекли, но все они были чисты, и только одна из них, на плече, еще не закрылась, и из нее продолжала течь кровь.
— Выпьешь вина? — спросила Джилли.
Я неестественно сел на покрытый бежевым покрывалом диван.
— Предпочел бы двойную шотландского, если можно.
— Мне неприятно, — заявила она, возвращаясь из кухни с большой, покрытой изморозью, бутылкой Пино Шардонне. — Все мои знакомые пьют вино.
— Только не говори мне, что они еще и вегетарианцы.
— Некоторые, — улыбнулась она.
Она поставила на столик два бокала на высоких ножках и села рядом со мной. Я взял бутылку и налил нам обоим до краев. Раз уж я приговорен к вину, подумал я, то по крайней мере не должен ограничиваться в емкости.
— Как ты думаешь, сколько тебе надо будет заплатить в «Под Боярышником»? — неожиданно спросила Джилли.
— Наверно, несколько тысяч. Эти большие окна, наверно, стоят кучу денег.
— Я все еще не понимаю, что случилось.
Я поднял свой бокал в молчаливом тосте и одним глотком наполовину опорожнил его.
— Ревнивая жена, — объяснил я.
Джилли растерянно посмотрела на меня.
— Ты же говорил, что твоя жена…
— Мертва, — решительно закончил я. — Потом я повторил еще тише: — Мертва.
— Значит, ты хочешь сказать, что то, что сегодня случилось… это была она? Твоя жена? Она это сделала?
— Не знаю. Такая возможность есть. Может, это был просто исключительно сильный порыв ветра. Помнишь ту бурю в Бостоне, когда ветер выбивал окна? Может, то же самое случилось и в «Под боярышником».
Джилли смотрела на меня с миной, выражающей полное непонимание.
— Но если твоя жена мертва, то почему ты думаешь, что это была она? Ты хочешь меня убедить в том, что и она тоже дух? Твоя погибшая жена — дух?
— Да, я видел ее, — признался я.
— Ты видел ее, — повторила Джилли. — Боже, я не могу в это поверить!
— И не нужно. Но это правда. Я ее видел уже два или три раза, а сегодня, когда мы любили друг друга, я снова ее увидел. Я посмотрел на тебя и увидел ее лицо.
— Знаешь, с этим очень трудно согласиться.
— Мне тоже это нелегко.
— Знаешь, что мне еще никогда не приходилось сношаться с мужчиной сразу после того, как мы познакомились, как с тобой?
— Перестань оправдываться, — прервал я ее. — Я тоже сразу захотел тебя. Разве разница только в том, что ты женщина?
— Вообще не в этом дело, — ответила Джилли слегка защищающимся тоном.
— В таком случае совершенно не нужно переживать.
— Но теперь ты ставишь меня в крайне неловкое положение.
— Неловкое? — удивился я, опять потянувшись за бокалом.
— Да, да, неловкое, ведь я впервые в жизни соблазнила мужчину… я впервые это сделала, и оказалось, что этот мужчина сдвинут по фазе на почве своей умершей жены. А в его номере в мотеле вылетают окна.
Я встал и подошел к застекленным дверям, ведущим на узкий балкон. За стеклом кустики герани трепетали на пронзительном ночном ветру. Вдали я видел смазанное освещение Уиткрафт Хейс. Было уже после двух часов ночи. Я был слишком потрясен и вымотан, чтобы ссориться или выслушивать обвинения. Мое отражение в стекле подняло бокал и отпило вино.
— Хотел бы признать, что ты права в отношении сдвига на почве моей умершей жены, — тихо сказал я. — Хотел бы я признать, что ты права, что я подвержен истерии, что я ничего не видел и ничего не слышал, что у меня чересчур буйное воображение. Но она истинна, Джилли. Она навещает меня. Навещает не только дом, где мы жили, но и меня лично. Это следующая причина, по которой я завтра буду погружаться в воду, хотя на это у меня совершенно нет желания. Я хочу, чтобы к моей жене вернулся покой.
Джилли не ответила. Я отвернулся от окна и снова сел рядом с ней, хотя она не хотела на меня даже смотреть.
— Если хочешь разорвать наше знакомство, у меня нет возражений, — заявил я. — Ну… не совсем. Мне будет очень горько и неприятно. Но я понимаю, что ты чувствуешь. Каждый подумал бы то же самое на твоем месте. Даже мой врач считает, что у меня сильный и длительный шок после смерти Джейн.
Я заколебался, но затем продолжил дальше:
— Ты крайне привлекательна и желанна, Джилли. Ты ужасно волнуешь и привлекаешь меня. Я все еще утверждаю то, что сказал раньше: как это необычно, что два человека встречают и чувствуют друг к другу сильное влечение. Нам могло бы быть хорошо друг с другом, ты теперь сама знаешь это. Но я должен предупредить, что дух Джейн все еще со мной и может быть опасным, как и сегодня.
Джилли посмотрела на меня глазами, блестящими от слез.
— Дело же не в опасности, — ответила она сдавленным голосом.
— Знаю. Дело в образе моей жены.
— Я уже прошла и через это. Когда мне было семнадцать лет, у меня была связь с женатым мужчиной. Банковским чиновником. Конечно, его жена жила, но он так никогда и не мог от нее избавиться. Он или звонил ей или думал о ней, когда был со мной.
— И ты решительно не хочешь вторично проходить через это.
Она вытянула ко мне руку.
— Джон, не имей к себе претензий. Я просто чувствую угрозу себе. А с тех пор, как я завоевала самостоятельность, я обещала себе одно-единственное: никогда не позволять, чтобы мне что-то угрожало. Никогда.
Я не знал, что ей ответить. Конечно, она была права. Она могла броситься на меня как сексуально изголодавшаяся тигрица, и я также мог броситься на ее великолепное тело, как сексуально голодный тигр. Но она вообще не должна была принимать меня как любовника, вместе со всеми моими проблемами. Она вообще не обязана была делить со мной мои страхи, видения и кошмарные переживания. А ведь во мне все еще оставалась незажившая рана после потери жены и еще не родившегося ребенка.
— Ну, хорошо, сказал я и отпустил ее руку. — Я понимаю, хотя и совершенно не восхищен тем, что ты говоришь.
— Мне неприятно, — шепнула она. — Ты даже не знаешь, как очень ты мне нравишься. Ты точно в моем типе.
— Я не могу быть в твоем типе, если я свихнулся из-за духа. По крайней мере, пока меня не подвергнут экзорцизму.
Джилли с минуту молча смотрела на меня, а потом встала и вышла в кухню. Я пошел за ней и встал в дверях. Джилли вытащила яйца, булки и кофе.
— Тебе не нужно для меня ничего готовить, — запротестовал я.
— Только завтрак, — улыбнулась она. Она разбила яйца в миску и начала взбивать их взбивалкой. — Думал ли я об экзорцизме? — спросила она. — Ты не хочешь вызвать священника, который обеспечит покой твоей жене?
Я покачал головой.
— Сомневаюсь, что это поможет. Не знаю, но, может, ты и права. Но я думаю, что эти призраки из Грейнитхед уйдут на отдых только тогда, когда мы узнаем, почему они все еще появляются, почему они не могут познать покоя.
— Речь о том, что нужно поднять со дна «Дэвида Дарка»?
— Наверно, так и есть. Эдвард считает, что решение именно в этом.
— А ты что думаешь? — Джилли вынула сковороду и бросила в нее кусочки подсолнечного маргарина.
Я потер глаза руками.
— Я стараюсь сохранить рассудок. Я сам не знаю. Я просто стараюсь не свихнуться.
Джилли нежно посмотрел на меня.
— Ты вообще не свихнулся. И ты чудесный любовник. Я только надеюсь, что ты все-таки сможешь дать покой своей жене.
Это замечание не требовало объяснений. Я смотрел, как Джилли жарит яичницу, готовит кофе и гренки. Я подумал, что должен поспать перед погружением завтра. Холодные воды пролива Грейнитхед, беспокойные, как души умерших в городке, ждали прихода рассвета.

17

Около девяти утра мы уже плыли через пролив Салем, по серому, взволнованному морю, балансирую на корме рыбацкой лодки «Алексис». В лодке было тридцать пять футов длины, и Эдвард, Дан Басс и еще двое коллег Эдварда из музея Наняли ее на общество на все утро.
День был ясным, воздух резким, и было так холодно, что я даже удивился. Но Эдвард объяснил мне, что на море, как правило, температура ниже, чем на суше, иногда даже на 15 градусов. На северо-западе собирался огромный клин густых как сметана туч. Дан Басе, однако, оценил, что у нас есть от двух до трех часов на погружение, прежде чем погода испортится.
Мне сразу понравился Дан Басс. Он был уверен в себе, было ему лет тридцать, глаза его были цвета бледной голубизны, как будто морская вода выбелила их до белизны. Он говорил с бостонским акцентом, глотая окончания слов, а черты его квадратного лица выдавали ирландско-бостонское происхождение. Но, управляя лодкой, он сказал мне, что он родился в Северной Каролине и впервые нырял, разыскивая суда в проливе Нимлино и заливе Винслоу.
— Когда-то я добрался до корпуса торпедоносца времени второй мировой войны, который утонул во время шторма в сорок четвертом году. Я посветил фонарем в окно, и угадай, что я увидел: человеческий череп, еще в заржавевшем стальном шлеме. В жизни еще не видел такой чертовщины.
У Эдварда было великолепное настроение, так же, как и у его коллег: серьезного молодого студента по имени Джимми Карлсен и веснушчатого рыжеволосого историка из отдела этнологии Музея Пибоди, Форреста Броу. Оба были опытными аквалангистами. Джимми носил блузу с надписью на спине: «Увидеть Массачусетс и начать нырять». Форрест три года назад участвовал в подъеме корабельных орудий и кухонного комплекса с корабля восемнадцатого века, затонувшего у Маунт Хоуп Пойнт у побережья штата Род Айленд. Оба все время объясняли мне подробно, что они делают и почему, чтобы вследствие незнания я не совершил какой-нибудь фатальной ошибки, раз уж у них с меня не было никакой пользы.
Джилли, закутанная в толстую стеганую парку с капюшоном, обшитым мехом, сидела на помосте рулевого с записной книжкой и секундомером в руке. Она почти ко мне не обращалась, но один раз перехватила мой взгляд и послала улыбку, говорившую мне, что между нами все в порядке — настолько, насколько это возможно. Глаза ее были полны слез, наверно, от холодного ветра.
Эдвард взял слово:
— Мы будем искать дальше вдоль линии побережья, начиная с того момента, где кончили в прошлый раз. Дан поставил лодку в точке пересечения координат, которые мы установили — мы берем одно измерение в направлении морского маяка на острове Уинтер, а другое — на башне епископального собора на Холме Квакеров. Якорь бросаем в месте, где эти измерения пересекаются.
Дан Басс подвел «Алексиса» немного ближе к берегу, в то место как форрест устанавливал положение. Установка лодки в назначенном месте заняла несколько минут, но в конце мы бросили якорь и заглушили мотор.
— Теперь отлив, — объяснил Эдвард. — Но через пару минут он кончится, и тогда будет самое опасное время для ныряния. Поскольку это твой первый раз, ты не должен оставаться под водой дольше пяти минут. В воде холодно и плохо видно, а у тебя и так будет много забот с дыханием и поддерживанием равновесия, Вначале ты должен со всем этим освоиться.
Я почувствовал неприятные судороги в желудке и имел огромное желание предложить отложить мое подводное посвящение до завтра или до будущей недели, может, даже до будущего года. Ветер колебал лодку и рвал на части наш сигнальный флаг, так что я не знал, трясусь ли я от холода или от страха.
Дан обнял меня за плечи и сказал:
— Ни о чем не беспокойся, Джон. Если умеешь плавать, то справишься с погружением, при условии, что не потеряешь головы и будешь слушать указания. Во всяком случае, Эдвард первоклассный аквалангист. Он будет тебе помогать.
Мы переоделись в обтягивающие водонепроницаемые комбинезоны, а под них мы одели подобранные пенистые жилеты, чтобы дополнительно предохранить себя от холода. Комбинезоны были белыми с оранжевыми капюшонами, что обеспечивало нам максимальную видимость в мутной воде, как объяснил Эдвард. Дан Басс прикрепил на мне баллон с воздухом и показал, как продувать загубник, чтобы выдуть пыль или воду, и как проверить, функционирует ли правильно регулятор расхода воздуха. Потом я надел на себя пояс с балластом, а Дан поправил грузики так, чтобы они не мешали моим движениям.
— Проверь также экипировку своего товарища, — напутствовал меня Дан.
— Уверься, что помнишь, как действует его регулятор воздуха, и как мы можешь освободить его от балласта в случае нужды. И постарайся вообще все запомнить как можно лучше.
При моем первом погружении в воду со мной шли Эдвард и Форрест. Мы кончили подготовку, сидя на борту лодки, а моим товарищам в последнюю минуту приходили в головы разные советы, которые они еще не передали мне, поэтому еще до того, как мы были готовы погружаться, моя голова напоминала мусорную корзину. В моей памяти колебались отрывки советов, что мне делать, если стекло в маске покроется паром, что делать, если перестанет поступать воздух, или что делать (что было вероятнее всего), если я впаду в панику.
Джилли подошла ко мне, сжимая блокнот в руке, и стала за моей спиной. Ветер развевал мех на ее капюшоне.
— Удачи, — сказала она. — Следи за собой.
— Попробую, — ответил я, чувствуя сухость во рту. — Сейчас, это точно, я беспокоюсь еще больше, чем тогда, когда вылетели эти окна.
— Какие окна? — спросил Эдвард. Он посмотрел на меня, потом на Джилли, но когда увидел, что ни один из нас не собирается ничего объяснять ему, пожал плечами и отвернулся.
— Готовы? Прыгаем!
Я сунул загубник, помолился в душе и пятой точкой вперед упал в море.
Внизу было холодно и царил полный хаос: ничего, кроме мутной воды и поднимающихся пузырей воздуха. Но когда я начал погружаться, я заметил поблизости белое пятно комбинезона Эдварда, а с другой стороны еще один блеск белизны: это Форрест прыгнул за нами. Я начал думать, что погружение с аквалангами не так уж и страшно, как я его себе воображал.
Все трое, размахивая ластами, мы включились в подводное течение.
Эдвард и Форрест ловко, с обаянием, я же с энтузиазмом, но в значительно худшем стиле. Океан не был в этом месте слишком глубок, особенно при отливе, максимально от двадцати до тридцати футов, но для меня даже это было чересчур. К тому же еще вода была так мутна, что я старался держаться поближе к своим спутникам.
По мере того, как мы опускались на дно, мне было все труднее сохранять равновесие. Наконец, когда мы задержались в паре футов над пологим склоном илистого побережья Грейнитхед, я почувствовал себя подвешенным в состоянии невесомости — причем проявлял явную склонность к легким подъемам и спускам, когда вдыхал и выдыхал воздух. Я был хорошим пловцом. В школе я был в команде пловцов и даже завоевал бронзовую медаль в плавании брассом. Но эти подводные поиски в ледяном черном иле на северном берегу пролива Грейнитхед — это было совершенно другое впечатление. Я чувствовал себя неуклюжим, неопытным, взволнованным ребенком, который еще не полностью овладел координацией движений.
Эдвард вплыл в мое поле зрения и просигнализировал рукой: «О'кей, все в порядке.» Этот же жест имели привычку делать таксисты из Сент-Луиса при виде аппетитной женской фигурки, шляющейся по тротуару. Я ответил Эдварду тем же жестом и подумал, что его голова под стеклом маски выглядит как вытаращенные зрачки утопленника. Меня предупредили, чтобы я не пытался сигнализировать поднятым указательным пальцем, поскольку это имеет совершенно иное значение. Форрест, удаленный на десять или пятнадцать футов, поторопил нас с началом поисков. Раз я должен был оставаться внизу лишь пять минут, подумал я, я могу принять участие в охоте на «Дэвида Дарка».
Мы планировали систематически обыскивать место вокруг лодки, передвигаясь по спирали в направлении против часовой стрелки, и отмечать места, где мы уже были, с помощью белых табличек с номерами. Мы начали с точки, где лежал погруженный в ил якорь лодки, и плыли по кругу, пока наконец я совершенно не утерял чувства направления. Однако Форрест в середине каждого круга вбивал в ил табличку, благодаря чему у нас была уверенность, что мы не ходим по своим следам и не удаляемся слишком далеко от области поиска.
Я посмотрел на часы. Я был под водой уже минуты три и начинал чувствовать себя не по себе. Не только из-за холода и хлопот с координацией движений, но также и клаустрофобии. Хотя вначале я дышал свободно, я как-то не мог удержать регулярного ритма и понял, что даже если мой разум не поддался панике, то мои легкие ведут себя все более нервно.
Я попытался припомнить сигнал, обозначающий «есть хлопоты, но ничего серьезного». Нужно махнуть рукой, говорил Дан Басс, и показать, в чем дело. Как мне сообщить о клаустрофобии? Взять себя за горло и показать, что я задыхаюсь? Сжать голову руками?
Помни, не впадай в панику, сказал я сам себе. С тобой ничего не случилось. Ты можешь свободно плавать, ты можешь свободно дышать. Больше того, у тебя остались только две минуты, а потом ты можешь вернуться на поверхность. Эдвард и Форрест займутся тобой.
Но когда я снова поднял голову, то не увидел ни Эдварда, ни Форреста. Я видел только мутную воду, густую как каша, ил и вибрирующий в воде мусор.
Я обернулся и посмотрел назад, но снова увидел только воду. Какая-то заблудившаяся камбала проплыла рядом, как герой Диккенса, блуждающий в лондонском тумане, быстро и уверенно, как снаряд. Но где же были белые комбинезоны и апельсиновые капюшоны, благодаря которым я должен был видеть своих товарищей на расстоянии в десять футов в подводной темноте?
Не впадай в панику, повторил я сам себе. Они должны быть где-то здесь, неподалеку. Если ты их не найдешь, то просто вернешься к якорю, руководствуясь табличками, и вынырнешь на поверхность. Увы, я нигде не видел ни одной таблички, а оборачиваясь вокруг своей оси в поисках товарищей, я снова потерял чувство направления. Я чувствовал холодный, слегка напирающий на меня напор течения, но когда мы начали нырять, был еще отлив, сейчас же начинался прилив. У меня не было понятия, куда меня тащит течение, и как далеко меня уже снесло во время моего бесцельного верчения в воде.
Я быстро задышал, судорожно хватая воздух. Я старался не думать обо всем том, от чего меня предостерегал Эдвард и Дан Бассе. Если тебе нужно всплыть вверх, даже в случае крайней необходимости, не всплывай слишком быстро. Воздух, находящийся в твоем кровообращении, может вызвать тромб, что вызовет немедленную смерть. Но всплывай быстрее поднимающихся пузырьков воздуха, как мне сказал Дан Басс, и, если можешь, задержись по пути, чтобы выравнять давление.
Следующей опасностью было то, что легкие могли разорваться. Если всплывешь на поверхность с большой глубины, декомпрессия может разорвать легкие.
Как послушная дрессированная собачка, я вернулся к месту, где я только что был. Я попытался успокоить себя. Я все еще не видел ни следа Эдварда и Форреста, я не мог найти никаких табличек с номерами, поэтому решил, что мне остается только одно: вынырнуть на поверхность. Несмотря на прилив, я наверняка не был далеко отнесен от «Алексиса».
Я уже собирался вверх, когда в мутной волнующейся воде заметил белый блеск. У меня немного покрылась паром маска и я не мог точно оценить расстояния, но я помнил, что под водой все предметы, которые я видел через стекло маски, кажутся на три четверти ближе, чем в действительности. Это могли быть лишь Эдвард или Форрест. В окрестностях не было никаких других аквалангистов, а это что-то было явно больше, чем рыба. Мне сразу припомнились «Челюсти», но Дан Басс уверил меня, немного раздраженным тоном, что единственная белая акула, которая когда-либо появлялась у берегов Новой Англии, принадлежала киностудии «Универсал Пикчерс».
Я овладел собой и, стараясь дышать регулярно, двинулся над дном океана в направлении белого предмета. Он вращался в воде, вибрировал и подпрыгивал, как будто его трепало приливом. Когда я подплыл ближе, я пришел к выводу, что это не может быть ни Эдвардом, ни Форрестом. Скорее, это кусок паруса, который запутался в сетях и под тяжестью опустился на дно.
Лишь только когда я подплыл очень близко, на расстояние в два или три фута, я полностью осознал с ледяным чувством мерзкого страха и омерзения, что это была утонувшая женщина. В ту же секунду она обернулась и я увидел ее лицо, разорванное и лишенное глаз, с губами, полусъеденными рыбами, с волосами, вздымающимися вертикально вокруг головы, как водоросли. Одета она была в белую ночную сорочку, которая вздымалась и волновалась в течении прилива. Щиколотки ее ног запутались в затонувшей рыбацкой сети, из-за чего она не могла выплыть на поверхность — но ее разлагающееся тело было наполнено газом до такой степени, что оно стояло выпрямившись, как гренадер на плацу, танцуя какой-то гротесковый подводный балет совсем в одиночестве на дне моря у побережья Грейнитхед.
Я отпрянул, пытаясь овладеть страхом. Полупереваренная овсянка подошла к горлу. Ради бога, сказал я себе, ты не можешь рыгать. Если начнешь рыгать, то подавишься и кончишь как эта Офелия, с глазами, выеденными рыбой. Поэтому успокойся. Смотри в другую сторону, забудь об Офелии, ты ведь и так не сможешь ей ничем помочь. Успокойся. Смотри в другую сторону и медленно всплывай на поверхность, а потом позови на помощь.
Я начал плыть вверх, внимательно наблюдая за пузырьками воздуха, чтобы убедиться, не всплываю ли я чересчур быстро. Я находился где-то в тридцати футах под поверхностью воды, но мне казалось, что от поверхности меня отделяет в три раза больше. Когда мне показалось, что я уже на половине пути, я замедлил, сделал пару выдохов, чтобы не допустить разрыва легких или какой-то другой катастрофы. Здесь было светлее, вода стала более прозрачной. Я все сильнее чувствовал течение прилива и волнующуюся поверхность моря.
— Джон, — прошептал женский голос.
Меня охватил ледяной холод, намного большей, чем температура воды. Голос зазвучал выразительно и очень близко, как будто кто-то шептал мне прямо в ухо.
Я поспешно ускорил движение ласт, сдерживая нарастающую волну настоящей паники.
— Джон, — повторил голос, на этот раз громче и более убедительно, как будто моля о чем-то. — Не оставляй меня, Джон. Не оставляй меня. Прошу тебя, Джон.
Я был уже почти на поверхности. Едва ли не в паре футов я видел поверхностные полосы утренних волн. Но тогда что-то обвилось вокруг моей левой щиколотки, а когда я попытался освободиться, я был неожиданно перевернут вверх ногами. Тут же холодная вода налилась мне в уши. Я выпустил загубник, вызывая цепочку пузырьков воздуха. Потом я знал только то, что отчаянно дергаюсь и вырываюсь, стараясь освободиться. Я выставил вверх одну руку, надеясь, что кто-то с «Алексиса» увидит мой сигнал, но это не имело смысла. Я все еще находился футах в десяти под водой, я что-то, что держало меня за ногу, быстро втягивало меня вглубь.
Лишь тогда я на самом деле впал в панику. Меня угнетало ужасное сознание, что я задыхаюсь и если не смогу освободиться, то меня ожидает смерть. Я слышал от кого-то, что утопление — самый мягкий вид смерти, значительно более приятный, чем смерть от пули, от огня или в катастрофе; но тот, кто так заявлял, наверняка никогда не был в один холодный мартовский день на дне северной части Атлантического океана, без загубника, и с ногой, удерживаемой каким-то неуступчивым свинством. Наверно я завопил во всю глотку, судя по количеству пузырьков воздуха, и прежде чем успел прийти в себя, имел полный рот воды. Ледяная, соленая, шипящая морская вода вливалась мне в желудок, пылая, как жидкий огонь. Я вернул часть проглоченного и к своему счастью не подавился при этом, хотя в легких у меня уже почти не было воздуха.
В голове у меня билась только одна мысль: не наглотайся воды! Не глотай воды. Дан Басс предупредил меня, что тот, кто втянет морскую воду в легкие, тот уже покойник. Собственно, шансов на спасение уже нет.
В голове у меня звенело, глаза вылезли из орбит. В последнем отчаянном усилии я дернулся, чтобы увидеть, что меня держит за щиколотку. К моему ужасу я увидел, что это была ночная рубашка утонувшей, все еще покрывающая мертвое тело, которое подпрыгивало и подпрыгивало в своем смертном танце. Видимо, когда я проплывал мимо нее, течение, вызванное движением моих ласт, освободило ее из сетей. Останки, наполненные газами разложения, начали подниматься вверх и поплыли вслед за мной, как буй. Рубашка запуталась вокруг моей ноги, а когда я начал дергаться, останки перевернулись и газы из грудной клетки вылетели вверх, после чего тело стало тяжелее и начало тянуть меня вниз.
Я полусогнулся и обеими руками дернул за рубашку, но мокрый материал, обвившись вокруг моей щиколотки тесно, как перевязка, не хотел уступать. Я потянулся к бедру и выхватил свой рыбацкий нож. Останки все еще вертелись и подпрыгивали так резко, что мне трудно было не искалечить ногу при разрезании ткани.
Два, три, четыре удара, и я знал, что у меня еле хватит воздуха, чтобы доплыть до поверхности. Но я ударил еще раз, и каким-то чудом материал порвался. Труп женщины снова начал падать вглубь, в темноту, ныряя в мутной воде и в облаках ила.
Я сбросил пояс с балластом, что следовало сделать много раньше, и начал размахивать ластами. Мне казалось, что я выныриваю в убийственно медленном темпе, но паника уступила, меня охватило удивительное спокойствие, и я уже знал, что выживу. Наконец я выставил голову над волнами, почувствовал ветер, солнце и свежий воздух, а почти в полумиле от меня я увидел «Алексиса».
Я отчаянно замахал руками. Я не знал, даю ли я нужные сигналы, но я просто был не в состоянии долго держаться на воде, особенно среди заливавших меня волн. Я чувствовал себя вымотанным физически и психически. Дан Басс был прав, когда говорил, что погружение с аквалангом является спортом столь же умственным, сколь и физическим. Это не развлечение для паникеров и истериков.
Я услышал отдаленный звук двигателя «Алексиса». Наконец лодка, описывая круг, приблизилась ко мне, и Дан Басс прыгнул в воду, чтобы поддержать меня. Он дотащил меня до борта, а потом вместе с Джимми как-то затащил меня на палубу. Я лежал, растянувшись на досках, как свежевыловленная акула, кашляя, плюясь и выплевывая воду носом. У меня было чувство, как будто кто-то продирал мои дыхательные пути ершом для прочистки труб.
Джилли встала на колени рядом со мной.
— Что случилось? — спросила она. — Мы уже думали, что ты потерялся! Эдвард и Форрест уже отправились искать тебя и сказали, что ты исчез.
Я кашлял и кашлял, пока мне не начало казаться, что я сейчас вырыгаю. Но наконец мне удалось овладеть кашлем и с помощью Дана я сел.
— Сейчас мы стянем с тебя комбинезон, — сказал Дан. — Джилли, в рюкзаке есть термос с горячим кофе, принеси его, хорошо? — Он присел рядом со мной и внимательно посмотрел на меня. — Это наверно моя вина, — заявил он, когда уверился, что я цел и невредим. — Ты должен был сначала потренироваться в бассейне, прежде чем мы выпустили бы тебя на открытые воды. Но ты смотрелся как человек, способный за себя постоять.
Я громко шмыгнул носом и кивнул головой.
— Я потерял их из вида. Только и всего. Не знаю, как это произошло.
— Ничего особенного, — ответил Дан. — Когда наденешь маску, то чувствуешь себя конем с удилами в зубах, ты можешь смотреть только перед собой. А в такой мутной воде достаточно пары секунд, чтобы потерять из вида товарищей. Но это также и их вина, они не должны были спускать с тебя глаз. Может, надо было использовать спасательный канат. Не любитель этого, канат еще больше ограничивает движение, а пользы с него мало, но на следующий раз нужно будет подумать и об этом.
— Не говори мне о следующем разе.
— Должен быть следующий раз. Если ты сейчас не спустишься под воду, то ты уже никогда не сможешь спуститься.
— Я не боюсь погружения, — ответил я. — Речь не о нем. Я впал в панику и не стыжусь в этом признаться, но наверно каждый бы перепугался, если бы увидел то, что увидел я.
— Ты что-то нашел? — заинтересовался Джимми. — Что-то связанное с «Дэвидом Дарком»?
— Угу. Я нашел труп утонувшей женщины. Даже в довольно неплохом состоянии. Она запуталась в рыбацкой сети. Стояла по стойке смирно, как живая, и только вертелась по сторонам. Я зацепился ногой за ее рубашку и чуть было не утонул.
— Утонувшая женщина? Где же она?
— Пошло на дно, когда мне удалось от нее освободиться. Но я думал, что прилив выкинет ее на берег, раз уж она уже не запутана в этой сети.
Дан Басс прикрыл глаза от солнца и огляделся вокруг, но море вокруг лодки было спокойно.
— Лучше я позову Эдварда и Форреста, — буркнул он. — Они все еще тебя ищут.
Он прошел на корму, где находилась алюминиевая лестница для ныряльщиков и ударил по ней пять раз французским ключом. Это был сигнал для возвращения Эдварда и Форреста, сигнал, который был слышен на расстоянии минимум в полмили под водой.
— Я отмечу координаты этого места, — сказал Дан Басс. — На случай, если полиция захочет знать, где ты нашел тело. — Он пошел к рулевому колесу, прочитал по компасу положение лодки и записал данные в блокнот Джилли.
Джилли придвинулась ко мне.
— Как она выглядела, та женщина? Боже, наверно же ужасно!
— Трудно сказать, как она выглядела. Под водой любые волосы имеют одинаковый цвет, особенно в такой мутной воде. Рыбы до нее тоже добрались. Рыбы не слишком привередливы. У нее еще было лицо, но сомневаюсь, что даже наилучший друг смог бы ее узнать.
Джилли обняла меня за шею и поцеловала в лоб.
— Ты не имеешь понятия, как я рада, что ты в безопасности.
— Любимая, я тоже рад.
Она помогла мне спуститься в каюту под рулевым колесом, где находились две узкие койки, стол и маленькая кухонька. Она положила меня на койку, стянула с меня комбинезон и вытерла досуха полотенцем. Потом закутала меня в одеяло, поцеловала еще раз и сказала:
— Ты должен разогреться. Приказание доктора мак-Кормик.
— Слушаю и повинуюсь, — ответил я.
Через несколько минут «Алексис» остановился, и Дан Басс заглушил двигатель. Я чувствовал колебание лодки, когда Эдвард и Форрест влезали на палубу, и слышал, как они хлюпают мокрыми ластами по доскам. Стянув комбинезон, Эдвард вошел в каюту и присел на краю другой койки.
— Иисусе, — сказал он, дунув на очки, протер их и опять нацепил на нос. Он посмотрел на меня, щуря покрасневшие от соленой воды глаза. — Признаюсь, что я на самом деле уже думал, что тебе конец.
Форрест сунул нос в каюту и прокричал:
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, благодарю, — ответил я. — Я просто забыл, что не должен терять вас из вида.
— Ну, мы сделали ту же ошибку, — признал Форрест. — Это было непростительно. Нам на самом деле очень неприятно. Знаешь же, как бывает под водой, наименьшая ошибка может в течение пары секунд привести к полнейшей катастрофе. К счастью, на этот раз нас как-то пронесло.
— Только на волос, — заметил я.
— Да… Дан говорил о каком-то трупе. Вреде бы ты нашел на дне труп.
— Вот именно. Женщина в ночной рубашке. Она болталась в воде, как сирена. Видимо, проплывая рядом с ней, я создал какую-то волну, потому что она поплыла за мной, совершенно так, как если бы жила.
— Женщина в ночной сорочке? — повторил Форрест.
— Точно. Она была так изуродована, что трудно сказать, как она выглядела, но наверняка она в воде была не так уж и долго.
— Миссис Гулт, — заявил Эдвард.
— Кто?
— Я читал об этом в «Ведомостях Грейнитхед», где-то в середине прошлой недели. Миссис Гулт вышла из дома посреди ночи, одетая только в ночную рубашку. Она взяла один из автомобилей семьи, поехала на пристань Грейнитхед и выплыла в море на яхте мужа, стоящей более двухсот тысяч долларов. С той поры ее никто и нигде не видел, яхты тоже.
— И ты думаешь, что это была миссис Гулт? — уверился я. — Этот труп?
— Есть такая возможность. Ты же сам сказал, что она была в воде лишь несколько дней, а если на ней была еще и ночная рубашка…
— Действительно, выглядит так, что это она, — вмешался Форрест.
— Есть еще что-то, — продолжил Эдвард. — Ее муж, мистер Джеймс Гулт, сказал в сообщении для прессы, что в последнее время она была выведена из равновесия. Она потеряла мать, к которой, видимо, была очень привязана. Ее мать умерла от рака.
— Почему, интересно, тебя это так заинтересовало? — спросил Форрест. Он хлюпнул носом и вытер его краем ладони.
— Я работал у Гултов, когда мне было пятнадцать лет. Я мыл автомобиль мистера Гулта. Они дружили с моими родителями. Мой папа и мистер Гулт, оба работали в строительстве, хотя мистер Гулт в последнее время перебросил усилие на жилищные блоки над водой. Мой папа считает, что эти блоки аморальны, они проституируют атмосферу Салема и Грейнитхед. Потому в последнее время мы редко видимся с мистером Гултом.
— Твой папа считает, что жилищные блоки аморальны? — с недоверием спросила Джилли.
Эдвард снял очки и снова их протер. Он внимательно и серьезно посмотрел на Джилли.
— Мой папа живет прошлым. Он не может понять, почему не строят дома в федеральном стиле, с подвалами, окнами со ставнями и поручнями из кованного железа.
— Эдвард, — спросил я. — Имеешь ли ты ту самую возможность, какую и я имею в виду?
— Черт! — удивленно воззрился на нас Форрест. — О чем это вы?
Эдвард взглянул на Джилли, а потом снова посмотрел на меня.
— Не знаю. Может, я не совсем понимаю?
— Не понимаю, — пожаловалась Джилли.
Я кивнул в сторону Эдварда.
— Я думаю, что Эдвард считает, что миссис Гулт не случайно погибла именно в этом месте. Может, она специально приплыла и умышленно утопилась или случайно, но лишь бы быть поближе к корпусу «Дэвида Дарка».
— Хм, более или менее что-то подобное пришло мне в голову, — признался Эдвард.
— Но почему же она это сделала? — спросила крайне удивленная Джилли.
— Помни, что она потеряла мать. Может, дух матери навестил ее, так же как… — Эдвард замолчал.
— Все в порядке, Эдвард, — успокоил я его. — Джилли знает о Джейн.
— Ну, так же, как тебя посещал дух твоей жены, а миссис Саймонс дух ее умершего мужа. И может, кто знает, может, миссис Гулт чувствовала то же самое, что и ты: что если бы она добралась до источника этих явлений, до катализатора, делающего возможным появление духов, то она могла бы обеспечить покой своей матери.
— Думаешь, что она из-за этого утонула? — спросил Форрест с заметным недоверием.
— Не знаю, — признался Эдвард. — Но нужда в обеспечении покоя умершим очень сильна во всех культурах на свете. Китайцы сжигают на похоронах бумажные деньги, чтобы умерший был богат, когда очутится на небе. На Новой Гвинее трупы обмазывают грязью и пеплом, чтобы тело могло легче вернуться к земле, из которой вышло. А какие слова высечены на христианских надгробьях? «Спи в покое». Это важно, Форрест, даже если мы вообще этого не понимаем. Это инстинктивно. Мы знаем, что когда умирают наши близкие, то они испытывают после смерти переживания, крайне отличные от того, что они знали при жизни, в физическом и психическом смысле, поэтому у нас имеется сильная потребность, чтобы защитить их, чтобы ими руководить, чтобы им обеспечить безопасность. Почему мы реагируем именно так? Ведь, логично говоря, все это абсурд. Но может, в давние времена умершим грозила более явная опасность, может, погребальный ритуал представлял существенное и понятно средство предосторожности против угрозы, которая была перед ними, прежде чем они могли уйти к вечному покою?
Форрест скривился и почесал затылок с миной, выдающей сдержанное раздражение, но как этнолог он не мог не признать, что в словах Эдварда было много правды.
— Я же лично верю, — продолжал Эдвард, — что в корпусе «Дэвида Дарка» находится что-то такое, что мешает естественным процессам и делает невозможным покой для душ умерших. Знаю, что вы считаете меня психом, но я ничего с этим не могу поделать. Я очень долго думал об этом, и это единственное возможное объяснение. Я не утверждаю, что это рациональное объяснение, но, в конце концов, разве явления, происходящие в Грейнитхед, являются рациональными? В случае миссис Гулт возможно, что ее посещал дух ее умершей матери, и у нее, может, было предчувствие, что если она доберется до «Дэвида Дарка», то она сможет освободить это что-то.
— Ты думаешь, что она вообще знала о существовании «Дэвида Дарка»? — спросил Джимми.
— Сомневаюсь, — ответил Эдвард. — Ее скорее влекло какое-то сильное притяжение, излучаемое из его корпуса.
Джилли провела рукой по волосам.
— Но это уже наверняка просто бред, — устало заявила она.
— Вообще нет, возразил Эдвард. — Ты смотришь на все это с точки зрения современного человека, которого обучили только рациональным решениям и отбрасыванию в сторону магии. Ведь когда ты по телевизору смотришь «Дэвида Копперфильда», то ты ведь ни на секунду не веришь, что его фокусы являются чистой магией. Но во времена, когда затонул «Дэвид Дарк», во времена, когда Салем был охвачен горячкой охоты на ведьм, в те времена люди верили в магию, в Бога и в Дьявола, так кем же являешься ты, раз ты утверждаешь, что они не были правы? Особенно, если Джон может тебе подтвердить, что его на самом деле посетила его умершая жена, если он на самом деле ее видел, разговаривал с ней, слышал ее голос?
Форрест и Джимми, видимо, ничего об этом не знали, поскольку обменялись обалделыми, неверящими взглядами.
— Сегодняшний несчастный случай Джона мог быть счастьем в несчастье,
— завершил Эдвард. — Если миссис Гулт утонула поблизости от корпуса «Дэвида Дарка», то она точно указала нам положение корпуса, который иначе мы могли бы искать еще целые годы и без толку. Ты отметил все ориентиры, Дан?
— Конечно, — сказал Дан Басс.
— Тогда мы будем нырять все оставшееся для нас время как можно ближе к месту, где ты, Джон, нашел тело. Дан, Джимми, вы спускаетесь в первую очередь.
— А я? — спросил я.
Эдвард отрицательно покачал головой.
— Ты сделал уже более чем достаточно для одного дня. Крайне глупо с нашей стороны, что мы вообще позволили тебе нырять. Пара недель тренировки в бассейне, и только затем ты можешь снова плавать в открытых водах.
— А что с трупом? — спросила Джилли. — Вы не сообщите в прибрежную страну?
— Явимся к ним сразу же после возвращения, — ответил Эдвард. — Ведь пока мы крайне мало что можем сделать для миссис Гулт.

18

После полудня налетел ветер. Погода постоянно ухудшалась, пока наконец в три часа дня, когда поднялись волны и струи дождя начали лупить в окна рубки, Дан Басс вызвал на поверхность Эдварда и Джимми и сказал им, что на сегодня конец.
Они старательно и систематически обыскали место под нами, но не нашли ничего, даже никакого углубления в дне, которое представляло бы доказательство, что в этом месте под илом возлежит корпус. Дан сказал мне, что если естественное приливное течение встречает какое-то препятствие, то, обходя его, оно должно ускориться, поскольку вода в принципе неплотна; под влиянием этого же ускорения возникают и завихрения, которые проделывают в дне океана яму. Поэтому даже полностью погребенный в иле корпус составляет четкий след присутствия, призрачное отражение в илистом дне.
Но сегодня ничего особенного не было. Только крутые илистые склоны, которые постепенно, уже мягко спускались, исчезая в глубинах пролива Салем. Только рыбацкие сети, части такелажа, заржавевшие автомобили и разлагающиеся на части лодки.
Эдвард взгромоздился на палубу и сбросил с себя комбинезон. Его окаймленные бородой губы были синими от холода, и он весь трясся.
— Не повезло? — спросил я его.
Он покрутил головой.
— Никого и ничего. Но мы можем сюда вернуться завтра. Нам осталось еще проверить восточное направление.
— Форрест, отказавшийся от погружений еще какой-то час назад, теперь сидел в рубке, одетый в джинсы и толстый свитер-водолазку, заговорил:
— По-моему, мы не делаем никакого продвижения вперед, Эдвард. Наверняка уже пришло время для использования эхо-зонда.
— Эхо-зонд ничем нам не поможет, пока у нас не будет уверенности, что мы приблизительно знаем расположение корпуса, — запротестовал Эдвард. — Кроме того, мы не очень много можем позволить себе для найма в прокат оборудования, особенно если получение первых результатов следует ждать не раньше, чем через шесть или семь месяцев.
— Могу помочь вам финансово, — вмешался я. — Парой сотен, если вас это устроит.
— Что ж, предложение благородно, — сказал Эдвард. — Но наша самая большая проблема — это время. Мы можем нырять только по уик-эндам. В таком темпе это будет длиться вечность, пока мы не найдем «Дэвида Дарка». Мы ведь уже ищем его больше года.
— А разве нет никаких документов, которые могут содержать какие-то указания о месте, где утонул корабль?
— Ведь знаешь же сам, как все было. Эса Хаскет проследил, чтобы любое малейшее упоминание, касающееся «Дэвида Дарка», было полностью стерто из реестров.
— А что с библиотекой Эвелита? Может, мы там что-нибудь найдем, не считаешь?
— В библиотеке Эвелита? Наверно, ты шутишь. Шутишь, правда?
— Я вообще не шучу.
— Ну так вот что я тебе скажу, Джон. Старый Дуглас Эвелит вероятно достиг восьмидесяти лет. Я видел его только один раз. Теперь он вообще никуда не выходит из дома. Более того, он никого к себе не пускает. Он живет со слугой, индейцем из племени Наррагансетов, и какой-то девушкой, которая может являться его внучкой, а может и нет. Все питание им привозят на место и оставляют в сторожке в конце проезда. На меня нападает психоз, когда я только думаю о всех тех бесценных исторических материалах, которые старый не хочет выпускать из рук, но что я могу сделать?
— Пари, что ты уже пытался туда забраться, — сказал я.
— Пытался! Писал, звонил, лично приходил пять или шесть раз. Но каждый раз — вежливый отказ. Мистер Эвелит сожалеет, но его частная библиотека закрыта для исследователей.
«Алексис» как раз сворачивал в сторону пристани Салема. Флаг погружений был спущен и снят. Корма лодки вздымалась и опускалась на волнах. Дан напевал матросскую песенку о «Легкомысленной Салли», для которой «любовь моряка… это детская игра».
— Может мы обратимся к Эвелиту не с той стороны, — заметил я. — Может, нужно было ему что-то предложить, вместо того, чтобы о чем-то просить.
— А что я могу предложить такому человеку, как Эвелит?
— Ведь он же коллекционер. Ты мог бы предложить ему какую-то древность. У меня есть в лавке пенал, который якобы принадлежал одному из судей во время процессов ведьм, некому Генри Геррику. Во всяком случае, на нем есть инициалы «Г. Г.»
— Наверно ты придумал нужный способ, — вмешался Джимми. — Во всяком случае стоит попробовать. Такие люди, как Эвелит, скрываются от мира, потому что думают, что каждый только и посягает на его собственность. Обратите внимание, как Эвелит продает свои картины… анонимно, чтобы никто не мог проследить, откуда они берутся.
Эдвард казался немного растерянным, поскольку это не он напал на идею, чтобы подкупить старого Эвелита какой-то взяткой. Он овладел собой и сказал, стараясь поддерживать свободный тон:
— Давайте поедем туда уже сегодня, хорошо? Это же только полчаса езды. Может, это действительно хорошая идея.
— Сегодня я уже слишком измучен, — ответил я. — К тому же мои тесть и теща приходят с визитом. Может, завтра утром около десяти.
Эдвард пожал плечами:
— Мне это подходит. А ты, Джилли? Хочешь поехать с нами?
В обычных обстоятельствах он не приглашал бы ее, но я почувствовал, что он пытается прозондировать, что меня объединяет с Джилли. Джилли посмотрела на меня с выражением лица, которое легко было прочитать, и ответила:
— Нет, благодарю. Завтра я должна работать в салоне. Мы, независимые деловые женщины, не можем отдыхать ни минуты.
— Ну, как хочешь? — разочарованно бросил Эдвард.
Мы вошли в гавань и бросили концы. Когда мы погрузили оборудование для погружения в конец фургона Дана Басса, Форрест подошел ко мне и дружелюбно похлопал по плечу.
— Ты хорошо справился сегодня утром, учитывая, что это твой первый раз. Если будет нужно потренироваться, то заскочи в Клуб Аквалангистов в понедельник вечером. Ведь когда мы найдем это свинство, ты наверняка сам захочешь лично все увидеть.
— Лучше пока пойдем в полицию и сообщим ей и прибрежной страже о миссис Гулт, — напомнил я ему.
— Этим займется Дан. Его знают в комендатуре. Аквалангисты из клуба постоянно вылавливают каких-то утопленных младенцев, матерей-самоубийц и ненужных собак в мешках, утяжеленных камнями.
— Выглядит так, что море скрывает в себе множество грехов, — заметил я.
— Знал бы ты сам, — серьезно ответил Форрест.
Когда я должен был уезжать, к моей машине подошла Джилли и склонилась к открытому окну. Ветер развевал ее волосы.
— Ты на самом деле возвращаешься к себе домой? — спросила она.
— Должен.
Она молча посмотрела на меня, а потом выпрямилась, подставляя лицо ветру.
— Я предпочла бы, чтобы ты туда не возвращался, — сказала она.
— Я бы тоже хотел. Но бегство не имеет смысла. Я должен как-то это выдержать и обязан как-то сделать с этим порядок. Я не хочу рисковать второй такой ночью, как вчерашняя. Раньше или позже, тебе или мне, или нам обоим будет нанесен вред. Не забывай, что случилось со старой миссис Саймонс. Не хочу, чтобы что-то такое встретило тебя. И меня тоже, честно говоря.
— Ну что ж, — сказала Джилли с грустной философской усмешкой. — Это был короткий роман. Он начался быстро, быстро и кончился.
— Наверно же ты не думаешь, что между нами уже все кончено, запротестовал я.
— Нет, по крайней мере, если речь идет обо мне. Пока ты сам мне этого не скажешь.
Я протянул руку, а Джилли взяла ее и пожала.
— Я могу позже тебе позвонить? — спросил я.
Она кивнула головой.
— Я буду ждать, сказала она и улыбнулась одними глазами.
Отъезжая, я посмотрел в зеркальце и увидел ее, как она стояла на берегу, с руками в карманах своей парки. Я не забыл с ней о Джейн. Этого не могла бы сделать ни одна девушка. Но с ней, впервые после смерти Джейн, я почувствовал, что я снова живой и что жизнь может быть прекрасна. Я думал, как удивительно, что люди редко оптимистически смотрят на будущее и на неизбежное течение истории, а вместо этого свою веру полагают на другого человека, такого же растерянного и неуверенного. Ничто так не придает отваги, как сознание, что кто-то тебя любит и что ты не одинок.
Я заехал в Аллею Квакеров и у подножья холма увидел Джорджа Маркхема, занятого ремонтом изгороди. Я остановил машину и вышел.
— Как дела, Джордж? — прокричал я.
Джордж выпрямился, вытирая перепачканные креозотом руки о рабочей комбинезон.
— Я слышал, что отменили обвинение против тебя, — сказал он. Он пытался быть искренним, но я видел, что он смущен.
— Отсутствие доказательств, — объяснил я. — Кроме этого, я не убивал.
— Ну, никто же не говорит, что это ты, — поспешно бросил Джордж.
— И никто не говорит, что это и не я. Но кто-то сказал, что в тот вечер я волочился по округе и что я был явно выведен из равновесия.
— А ты и был выведен из равновесия. Ты сам это должен признать.
Я всадил руки в карманы брюк и с улыбкой посмотрел на Джорджа.
— Да, ты прав, Джордж. Я действительно был выведен из равновесия. Но ведь каждый был бы выведен из равновесия и перепуган, если бы увидел то, что видел я.
Джордж окинул меня внимательным взглядом, прищурив один глаз, как будто оценивая мой вес.
— Так ты на самом деле видел Джейн на качелях?
— Да, — подтвердил я. — А еще позже я видел ее еще раз.
Он молчал довольно долго, погруженный в мысль. На улице было холодно. Джордж наконец протер нос рукавом. Я спокойно стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на него.
Наконец он выдавил:
— Кейт Рид не поверил тебе. Но Кейт никому и не верит, если речь идет о духах.
— А ты мне веришь?
Джордж озабоченно поддакнул.
— Потому что ты сам видел духа, ведь так? — спросил я. У меня вообще не было в этом уверенности, но что-то в выражении его глаз, какой-то страх, неуверенность и глубоко скрытое страдание сказали мне: этот человек своими глазами видел духа.
— Я, гммм… я слышал голос моего брата, Уилфа, — выдавил он хриплым голосом.
— Ты и видел его также или только слышал?
Джордж опустил голову и уставил глаза в землю. Потом он поднял голову и сказал:
— Войди внутрь. Кое-что тебе покажу.
Я вошел за ним в дом. Когда я закрывал за собой дверь, далеко над океаном раздалось первое ворчание бури и неожиданный порыв ветра захлопал садовой калиткой. Джордж провел меня в гостиную, подошел к темному дубовому столу, стоявшему рядом с камином, открыл его и начал копаться внутри. Наконец он вытащил большую фотографию, оправленную в рамку, и подал ее мне так торжественно, как будто вручал почетный диплом.
Я внимательно осмотрел фотографию, даже проверил, что на ее обороте. Это был черно-белый снимок, представляющий автостраду на фоне деревьев. Окрестности были мне знакомы. На обочине дороги стоял автомобиль. Это и все. Наиболее неинтересный фотоснимок, который я видел в жизни.
— Ну и что? — бросил я. — Я не очень понимаю, что я здесь должен видеть.
Джордж снял очки и сунул их в футляр.
— Найди моего брата, — ответил он, указывая на фотографию.
Я напряг зрение.
— Я не вижу его. Здесь же никого нет.
— Вот именно буркнул Джордж. — На этой фотографии был мой брат, он стоял перед объективом. Потом, две или три недели назад, я замечал, что он понемногу отодвигается, на каких-то шесть или семь футов, но он все еще стоит. Вначале я не обратил на это внимание, я думал, что у меня уже старческий склероз. Но через неделю он исчез за поворотом дороги. Потому-то я и снял эту фотографию со стены. Мой брат ушел с этой фотографии, вот и все. Не знаю, ни как он это сделал, ни почему он это сделал.
Я отдал ему фотографию.
— То же самое творится и с моими фотографиями Джейн, — сказал я. — Они изменяются. Они выглядят почти так, как и раньше, но не совсем.
— Как ты думаешь, что это значит? — спросил меня Джордж. Он резко схватил меня за руку и посмотрел прямо мне в лицо. — Думаешь, что это чары?
— В определенном смысле, — ответил я. — Мне очень трудно это объяснить. Но пара человек из Музея Пибоди исследует это дело. Может, они найдут способ, чтобы обеспечить покой твоему брату. И Джейн. И всем другим духам, которые посещают Гранитхед. По крайней мере, я надеюсь, что это им удастся.
Джордж опять надел очки.
— Я слышал плач Уилфа, — сказал он, всматриваясь с грустью в пустую дорогу, изображенную на фотографии. — Ночь за ночью я слышал его плач в комнате для гостей на втором этаже. Там никого не было, во всяком случае, я никого не видел. Но я слышал этот ужасный, отчаянный плач и рыдания без конца. Я даже не могу выразить, как это все меня потрясло, Джон.
Я сжал его руку успокаивающим жестом.
— Не переживай так, Джордж. Ты наверно думаешь, что Уилф несчастен, но ты можешь и ошибаться. Может, ты принимаешь только самую грустную часть его посмертного существования. Может, личность человека после смерти распадается на части, и где-то там может существовать счастливый Уилф, не только этот грустный.
Джордж пожал плечами.
— Я не очень могу в такое поверить, Джон, но спасибо за утешение.
— Я не представляю себе, как бы я мог утешить тебя, — признался я. — Сам я знаю лишь одно, что эти парни, от Пибоди, думают, что они открыли причину этих явлений.
— Так что же это? Излучение или что-то еще в таком роде?
— Не совсем. Послушаешь, когда я узнаю больше. Я дам о себе знать. Обещаю. При условии, что ты тоже сдержишь свое обещание и пригласишь меня на покер.
Мы подали друг другу руки, собственно, неизвестно почему. Потом я оставил Джорджа, чтобы он и дальше поправлял изгородь, сел в машину и поехал по кочкам Аллеи Квакеров домой.
Всю дорогу с пристани Салема я боялся этого возвращения. Я волокся по Вест Шор Драйв в темпе менее двадцати миль в час, к ярости едущего за мной водителя грузовика. Но наконец я приехал на место. Вот уже у подножья холма стоял мой дом, выглядящий нище, старо и грустно под пасмурным небом. Я развернулся и, паркуясь у дома, решил, про проведу здесь ночь в последний раз. Дом казался мне настолько холодным и враждебным, что я уже не хотел в нем больше жить.
Охваченный злым предчувствием, я вышел из машины и подошел к двери. Разболтанная оконница постукивала на ветру: крючок выскочил из захвата в стене во время погодных неурядиц. Она будет стучать так всю ночь, разве что я принесу лестницу и укреплю захват. Я открыл переднюю дверь и вошел в дом. В нем ничего не изменилось. Тот же холод, та же вонь гнилья и то же настроение заброшенности и ужаса.
Прежде всего нужно было разжечь камин в салоне. Когда языки пламени стали лизать поленья, я налил себе выпить и, все еще не снимая плаща, вошел в кухню, чтобы проверить, что у меня есть на ужин. Конечно, я мог съесть бифштекс Солсбери или курицу в соусе, или консервированное мясо, подогрев его. Но как-то у меня не было желания ни на первое, ни на второе, ни на третье. Но чему я в самом деле тосковал, так это по жаркому с красным перцем, приготовленному Джейн, жгучему от перца и густому от фасоли по испанским рецептам. Мне стало жаль и Джейн, и самого себя. Мигающий призрак, три ночи кряду навещающий меня, почти стерся из памяти, успев стереть в моем мозгу образ любимого лица Джейн, так что когда я пытался вспомнить, мне с трудом приходила на ум эта ужасающая электрическая маска.
— Джейн, — прошептал я сам для себя, а может, даже немного и для нее.
— Ведь Данте писал — нет большей грусти, чем воспоминание о счастливых временах во время бедствия. Меня выучил этому фрагменту мой бывший шеф из Мид-Вестерн Кемикал Билдинг.
— Джон, — раздался в ответ чей-то шепот.
Она была здесь, в этом доме. Я знал, что она была здесь. Ветер, который вздыхал в камине, балки потолка и оштукатуренные стены были пропитаны ее присутствием. Никакие экзорцисты не могли изгнать ее отсюда, поскольку она стала частью дома и каким-то удивительным образом стала частью и меня самого. Инстинктивно я знал, что пусть даже я уеду подальше отсюда, даже в Сент-Луис или дальше, или вообще на Западное Побережье, Джейн всегда будет со мной. Она будет шептать мне и уговаривать, чтобы я ее любил, она будет втягивать меня все глубже в этот призрачный мир электрического чистилища, пока наконец моя жизнь не станет невыносимой. Я любил ее, когда она умерла, но я знал, что если она и дальше будет меня мучить, то я в конце ее возненавижу. Может, именно это и встретило миссис Саймонс. Она не хотела подчиняться прихотям своего умершего мужа, и тот ее убил. Как долго это продлится, пока не встретит меня.
Я подумал, что наверно мертвые ревнуют живых. Брак Чарли Манци распался, поскольку появился дух его сына. Джордж Маркхем все больше беспокоился о своем умершем брате. Моя связь с Джилли была под угрозой, пока я не отошлю дух Джейн на отдых. Один черт знает, сколько осиротевших жителей Салема и Грейнитхед открыло, что умершие родные ревниво защищают свои права и не позволяют иметь чувственные связи с другими людьми.
Прошлой ночью я думал, встречу ли я после смерти Джейн. Что она шептала мне сегодня утром, когда я бултыхался в воде? «Не оставляй меня». Как будто хотела, чтобы я тоже умер и чтобы мы снова были вместе. Я задумался, а не такое ли встретило миссис Гулт. Была ли она вызвана умершей матерью? Чувствовала ли она, что может быть счастлива только тогда, когда совершит самоубийство и присоединится к своей матери в мигающем мире духов?
Может, я проявляю склонность делать поспешные выводы, так же, как Эдвард. Но я начал подозревать, что все эти сверхъестественные явления имели одну цель: вызвать у осиротевших людей нелюбовь к реальному, материальному миру, убедить их в том, что лишь после смерти они смогут найти счастье и покой. Совсем так, будто мертвые экзорцировали живых, в то время как живые должны экзорцировать мертвых. И хотя я не знал, имело ли это что-то общее с «Дэвидом Дарком», я пришел к выводу, что Эдвард прав, и что тут действуют могучие зловещие силы.
Я допил виски и вернулся в салон, чтобы налить себе еще порцию. Заскрежетали часы в холле, а потом пробили шесть вечера. Было больше, чем я думал: время для меня будто ускорилось после четырех часов. Огонь в камине трещал и гудел. Я подложил еще пару поленьев.
Лишь тогда я случайно посмотрел на картину с «Дэвидом Дарком», которую Эдвард оставил прислоненную к креслу. Картина выглядела немного иначе, хотя я и не мог сказать, что в ней изменилось. Я поднял ее и внимательно изучил ее в свете лампы. Она казалась мне более темной, более хмурой, как будто в ней не хватало солнца. И я был уверен, что когда смотрел ее раньше, то не видел этой угрожающей кучи туч с правой ее стороны.
Может, эта картина действовала как спиритическая лакмусовая бумага? Когда в воздухе висела опасность, она темнела и приобретала грозный вид. Даже нарисованные волны вздымались выше, а нарисованные деревья гнулись ниже под напором невидимого ветра.
Я положил картину на пол. Сегодня ночью, подумал я, наступит что-то вроде конфронтации: я и Бедфорды с одной стороны встанем лицом к лицу с духами Грейнитхед. Порыв дождя ударил в оконное стекло. Я застыл, оледеневший, несмотря на огонь в камине, и молился от всей души, чтобы наконец кончился этот гротескный, кошмарный сон наяву.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

19

Весь вечер я надеялся, что Бедфорды не придут. Наконец часы пробили половину двенадцатого, и через пару минут я услышал шум гравия на подъезде. Я пошел открывать переднюю дверь. Да, это были они. Серый блестящий, изыскано качаясь, как раз припарковывался за моим подержанным Торнадо.
Я вытащил зонтик для гольфа из железного стояка в коридоре. Держа его в руке, я поспешил к садовой калитке, чтобы прикрыть миссис Бедфорд от дождя. На ней был темный жакет из норки, и, видимо, она была сегодня после полудня у парикмахера, поскольку ее обесцвеченные волосы вздымались надо лбом, как бело-голубая волна. Небольшая черная шляпа еле держалась на краю головы. Она подала мне правую щеку для поцелуя, и когда я послушно нагнулся, то почувствовал тяжкий дух итальянских духов, такой крепкий, что наверно эти духи можно было использовать вместо топлива для городских автобусов.
Констанс Бедфорд, несомненно, была красивой женщиной. Однако, она была подозрительным, несносным снобом, о чем свидетельствовали узкие щели ее глаз и морщины вокруг опадающих углов губ. Над ее плечом я посмотрел на уолтера. Видя напряжение на его лице, я догадался, что он просил Констанс следить за своим поведением. Он отчаянно хотел увидеть Джейн и понимал, что взамен за эту привилегию Констанс должна по крайней мере проявить малую толику сердечности.
Констанс вошла в холл и огляделась кругом.
— Вижу, что ты в последнее время мало что делал дома, — заметила она. Она слегка сморщила нос, как будто до нее донесся какой-то неприятный запах.
— Я был занят, — объяснил я. — Могу ли я взять мех?
— Спасибо, пока наверно снимать не буду. Отопление действует не наилучшим образом, так?
— Джейн, всегда любила огонь в камине, — ответил я.
— Я тоже люблю огонь в камине, — вмешался Уолтер, стараясь поддерживать товарищеское настроение. — Огонь в камине и стаканчик пунша. Нет ничего лучше зимой. Да и как это романтично.
— Когда мы с тобой в последний раз сидели у камина с пуншем? — жестко спросила Констанс. Она развернулась ко мне с миной, многозначительно показывающей, что Констанс Бедфорд скорее умрет, чем согласится сесть у камина со стаканчиком пунша, даже если бы Уолтер действительно ей это предложил. — Согласно Уолтеру, романтизм это что-то среднее между второсортной туристской базой в Аспене и картинкой на развороте «Плейбоя»,
— заявила она и величаво вплыла в салон. — Да, и здесь ты мало что сделал,
— каркнула она.
— Дай ей немного времени, — простонал Уолтер. — Пусть успокоится. Она крайне переживает из-за всего этого, она очень нервничает.
— Выпьешь? — спросил я так, как будто его вообще не слышал.
— Разве ты пьешь «Шивас Регал»? — заинтересовался Уолтер.
— Конечно. Выпьем немного, с водой. — Констанс, — обратился я, — нет желания выпить рюмку вина?
— Спасибо. Я не пью до шести и после одиннадцати.
Когда я приготовил Уолтеру виски, мы сели перед камином и посмотрели друг на друга. Снова в окна забубнил дождь. Я слышал, как постукивает на втором этаже незакрепленная оконница.
Констанс подтянула край платья и нетерпеливо спросила:
— Нам надо что-либо сделать? Например, взяться за руки или закрыть глаза и думать о Джейн.
— Это не спиритический сеанс, — ответил я. — Во время сеансов вызываешь духов и при доле удачи они отвечают. Если Джейн собирается появиться этой ночью, то она появится, невзирая на то, хотим мы этого или нет.
— Но ты разве не думаешь, что она появится раньше, если будет знать, что ее мать находится здесь? — серьезно спросила Констанс.
Я посмотрел на Уолтера. Я мог сказать, что присутствие Констанс совершенно не делает никакой разницы. Но не всегда нужно говорить правду, а кроме того, у меня не было никакого желания ссориться. Я был очень измучен после сегодняшних подводных испытаний и мечтал только об одном: чтобы лечь в постель и заснуть. Я был так измучен, что почти радовался, что буду спать один, а не с Джилли.
— Я думаю, что твое присутствие значительно повысит шанс появления Джейн, — сказал я Констанс и одарил ее наиболее доброжелательной улыбкой, на какую только еще был способен.
— Дочь всегда приходит к матери со своими хлопотами, — заявила Констанс. — На самом деле, хоть Джейн была папиной любимицей, но с каждым серьезным делом она приходила ко мне.
Я поддакнул и все еще улыбался.
Уолтер посмотрел на часы.
— Почти полночь, — заявил он. — Ты думаешь, что она появится?
— Не знаю, Уолтер. У меня нет над ней никакой власти. Я даже не знаю, почему она является и чего она хочет.
— Выглядит ли она здоровой, — вмешалась, будто в лужу сев, Констанс.
Я вытаращил на нее глаза.
— Констанс, Джейн мертва. Как можно выглядеть здоровым мертвому человеку?
— Не надо мне напоминать, что я потеряла свою дочь, — вызверилась Констанс. — И не надо мне напоминать, как это случилось!
— Очень хорошо. Потому что у меня нет ни малейшего желания разговаривать об этом.
— Ох, — взбесилась Констанс. — Ты наверно считаешь, что не несешь никакой ответственности?
— А за что, по твоему мнению, я должен отвечать?
— Ох, успокойтесь, — вмешался Уолтер. — Не будем раскапывать то, что уже давно закопано. — Он тут же пожалел об этих своих словах. Он выпрямился в кресле и покрылся румянцем.
— Джейн была беременна, — с упорством скрипела Констанс. — Сама идея, чтобы позволить беременной женщине вести машину на такое большое расстояние, во время метели… совсем одной: без всякой опеки, в то время как ты сидел себе дома и глазел на какой-то идиотский хоккей… По-моему, это была преступная неосторожность. Это было обычное преступление.
— Констанс, — закричал Уолтер. — Кончай эти упреки. Это уже в прошлом.
— Он ее убил, убил их обоих, — завывала Констанс. — А я еще должна не волноваться? Моя единственная дочь, мое единственное дитя. Моя единственная надежда на внука. Все потеряно из-за хоккея. Все потеряно из-за мужа, который был слишком ленив и небрежен, чтобы проследить за своей женой и ребенком.
— Констанс, — сказал я. — Мотай отсюда, из моего дома. Уолтер, забери ее отсюда.
— Что? — переспросил Уолтер: как будто меня не слышал.
— Я сказал, чтобы ты ее отсюда забрал. И не привозил ее больше. Никогда. Еще нет пяти минут, как она здесь, а уже начинает свое. Может, до нее наконец дойдет, что никакой метели не было, когда Джейн поехала к вам. И что если кто-то виноват, то скорее ты, если разрешил ей возвратиться домой, когда погода ухудшилась. И может, до нее наконец дойдет, что я потерял много больше, чем вы. Я потерял мою жену, девушку, которая была моей подругой жизни, и я потерял сына. Так спокойной ночи, хорошо? Мне неприятно, что ты так напрасно старался, но я не собираюсь больше выслушивать инсинуации и оскорбления от Констанс, это все.
— Послушай, — запротестовал Уолтер, — мы все так перенервничали…
— Я не перенервничал, — ответил я. — Я просто хочу, чтобы ты забрал отсюда Констанс, прежде чем я сделаю что-то невежливое, например, выбью ей все зубы.
— Как ты смеешь говорить так со мной? — взвизгнула Констанс и встала. Уолтер тоже встал, потом сел и снова встал.
— Констанс, — с мольбой обратился он к ней, но Констанс была слишком взбешена и психована, чтобы ее что-то могло смягчить.
— Даже ее дух не находится в безопасности под твоей опекой! — провизжала она, угрожая мне когтеподобным пальцем. — Даже когда она умерла, ты не можешь ее опекать!
Она ринулась к двери. Уолтер повернулся ко мне и бросил на меня отчаянный взгляд, означающий, насколько я его знал, что он частично осуждает Констанс за ее мерзкое поведение, а частично осуждает меня за то, что я снова вывел ее из равновесия.
Я даже не потрудился, чтобы встать с кресла. Я должен был догадаться, что этот вечер кончится очередным истерическим визгом. Я потянулся за бутылкой «Шивас Регал» и снова наполнил свой бокал почти до краев.
— Я пью, — сказал я булькающим голосом старого алкаша, — чтобы забыть.
— О чем ты хочешь забыть? — тут же переспросил я сам себя и ответил сам себе: — Я забыл.
Но в ту же секунду я услышал яростный стук в главную дверь. Уолтер снова появился в салоне.
— Извиняюсь, — сказал он. — Дверь не открывается. Я не могу ее открывать.
— Не извиняйся, Уолтер, только прикажи ему открыть дверь! — провизжала Констанс.
Я со скукой поднялся и подошел к холлу. Там стояла Констанс, с руками, гневно упертыми в бедра, но я не обратил на нее внимания, поскольку меня прежде всего поразило ощущение холода. Неожиданного и непонятного холода.
— Уолтер, — сказал я. — Стало холоднее.
— Холоднее? — он наморщил брови.
— Ты не чувствуешь этого? Температура упала.
— Может, ты наконец милостиво позволишь открыть дверь? — прошипела Констанс. Я поднял руку, чтобы утихомирить ее.
— Послушайте! Слышите что-то?
— Уолтер, о чем он говорит? Ради бога, прикажи ему открыть дверь. Я вне себя и я хочу вернуться домой. Я не хочу оставаться ни секунды дольше в этом ужасном, хмуром месте.
Уолтер тихо произнес:
— Слышу какой-то шепот.
— Я тоже слышу, — поддакнул я. — Откуда он доносится, как, по-твоему?
— Наверно, сверху, — ответил Уолтер, поглядывая на меня посветлевшим взглядом. Сейчас он совершенно забыл о Констанс. — Так это то? Это так и начинается?
— Да, — подтвердил я. — Холодно, шепот, а потом духи.
— Если ты тут же не откроешь дверь, Скотина, — проскрипела Констанс,
— то, клянусь Богом, я…
— Констанс закройся! — прорычал Уолтер.
Констанс уставилась на него широко открытыми глазами. Я подумал, что наверно за тридцать пять лет их брака Уолтер ни разу не осмелился так заговорить с ней. Я посмотрел на нее с кислой усмешкой, выражающей то, что она должна держать рот на замке, если не хочет получить.
— Ох, — выдавила Констанс в крайнем ошеломлении, а потом еще раз повторила: — Ох!
Шепот не стал громче, но, казалось, нас окружал, так как иногда доносился со второго этажа, иногда из библиотеки, а потом раздавался совсем близко, за нашими спинами. Мы все напрягали слух, но напрасно мы пытались различить слова: это была длинная темпераментная прерывистая дискуссия на неизвестном языке. Однако мы в ней безошибочно ощущали что-то похотливое, как будто кто-то шепотом рассказывал о каких-то сексуальных извращениях или ужасных пытках, радостно их описывая в малейших подробностях.
Температура все падала и падала, пока из наших ртов не стал вырываться пар. Констанс поплотнее закуталась в меха и смерила меня взором с такой миной, как будто все это было какой-то шуткой монстра. Видимо, она приехала сюда в радостном убеждении, что сможет увидеть Джейн. Видимо, Уолтер ничего не сделал из того, о чем я его просил: он не предупредил ее, что это может быть страшным, неприятным и даже потенциально опасным. Наверняка Констанс явилась сюда, ожидая, что Джейн будет сидеть у камина и вязать на спицах детские вещицы, румяная и цветущая, как будто смерть повредила ей не больше, чем месяц отпуска в Майами.
— Кто это шепчет? — спросила Констанс с расширенными глазами. — Разве это не ты?
— Каким чудом? Ведь видишь, что я даже не шевелю губами?
Шепот не прекращался. Констанс подошла ближе и внимательно присмотрелась ко мне.
— Вижу, что шевелишь губами, — неуверенно заявила она.
— Это потому, что должен дышать через рот. Я сегодня нырял и мне трудно дышать носом.
— Он ищет предлога, даже в таком положении. Он всегда может найти предлог и вывернуться, — обратилась Констанс к Уолтеру, не спуская с меня взгляда.
За ее спиной, хоть она и не отдавала себе в этом отчета, бесшумно открылись передние двери. Я протянул руку и коснулся плеча Уолтера, но он уже заметил это.
— Знаю, — сказал он тихо. — Знаю, Джон. Ручка двери сама повернулась.
Дверь широко открылась без обычного противного скрипа. Мы теперь поглядывали на сад, погруженный в темноту и испытывающий сильные удары порывистого ветра. А там, на садовой тропинке, намного меньше, чем тогда, в моей спальне, ростом едва с одиннадцатилетнюю девочку, стояла Джейн.
— Констанс, — мягко сказал Уолтер. — Она здесь.
Констанс медленно повернулась, как будто загипнотизированная, и уставилась на сад. Она не сказала не слова, но по дрожи ее плеч я понял, что она плакала и пыталась сдержать плачь.
— Я не знала, — зарыдала она, жалобно искривляя рот. — О, Боже, Уолтер, я ничего не понимаю.
Джейн, казалось, вздымалась в воздухе на высоте в несколько дюймов; мигающее явление, которое искрило и волновалось на ветру. Руки ее были опущены вдоль боков, лицо бледно и неподвижно, но ее волосы вздымались вокруг головы, как будто электростатический ореол.
— Джон, — прошептала она. — Джон, не покидай меня.
Констанс, шатаясь, сделала в ее сторону два или три шага и подняла руку.
— Джейн, я твоя мать, — просительно заговорила она. — Джейн, послушай меня, дорогая, где ты ни есть, послушай свою мать.
— Не оставляй меня, Джон, — повторила Джейн. Констанс, наверняка, была перепугана, но подошла к призраку еще ближе и сложила руки, как пухлая мадонна.
— Джейн, я хочу тебе помочь, — сказала она. — Я сделаю все, чтобы тебе помочь. Заговори со мной. Джейн, прошу. Скажи, что ты меня видишь. Скажи, что ты знаешь, что я здесь. Джейн, я люблю тебя. Прошу тебя, Джейн. Молю.
— Констанс, — предупреждающе бросил Уолтер. — Констанс, возвращайся.
Изображение Джейн задрожало и начало изменяться, увеличиваться и преображаться. Теперь она казалась выше, ее лицо выглядело иначе, исхудалым, со впалыми щеками, как будто лицо изголодавшегося ангела. Призрак поднял одну руку, которая оставила за собой ряд бледнеющих отражений, так, как будто пять рук вместо одной.
— Джон, — прошептала она на этот раз более решительно, — ты не можешь меня оставить, Джон. Ты не можешь меня оставить. Не здесь.
Констанс грохнулась на колени на садовую тропинку перед ужасным призраком дочери. Уолтер выдавил:
— Нет, Констанс! — и протиснулся мимо меня, чтобы забрать ее отсюда; но тут же Джейн повернула голову и посмотрела на мать глазами, такими черными и пустыми, как будто окна давно незаселенного дома.
— Джейн! Ты не узнаешь меня? — заскулила Констанс. — Джейн, я же твоя мать! Только ты у меня осталась, Джейн! Не покидай меня! Вернись ко мне, Джейн! Ты необходима мне!
Уолтер схватил жену за плечи и закричал:
— Констанс, перестань! Это безумие! Она мертва, Констанс, она не может вернуться!
Констанс обернулась и с размаха ударила Уолтера.
— Ты никогда не любил ее так, как я, — завизжала она. — Тебя никогда не волновали наши дети! Я тоже тебя не волную! Ты не хочешь, чтобы Джейн вернулась, потому что и ты виноват, так же, как и Джон! Ты не хочешь, чтобы она вернулась, потому что боишься!
— Констанс, она же дух! — простонал Уолтер.
— Он прав, Констанс, — закричал я. — Лучше держись от этого подальше.
Бело-голубой призрак Джейн дрожал, мигал и, казалось, все рос, пока не стал выше Уолтера, ни на секунду не спуская глаз с Констанс, которая все еще ползала у ног призрака. Уолтер посмотрел на призрак в смертельном страхе и отступил на два шага. Он повернулся ко мне с лицом, посеревшим от ужаса, молча моля меня, чтобы я что-то сделал. Хоть что-нибудь. Он также понимал, что творится, и боялся, как никогда в жизни.
— Джейн! — взвизгнула Констанс. — Джейн!
Тогда трупно-бледные губы Джейн медленно зашевелились, открывая светящиеся зубы. Рот стал раскрываться все шире, пока, наконец, ее лицо не превратилось в страшную, отвратительную маску, оскаленную, как каменные гарпии. Призрак поднял вторую руку и стоял с минуту, как распятый, с развевающимися волосами. Потом он медленно начал вздыматься вверх и завис над Констанс, горизонтально вытянувшись в воздухе с соединенными босыми ногами. Его белая погребальная одежда бесшумно трепетала на ветру.
Констанс откинулась назад и начала истерически визжать.
— Констанс! Ради Бога! — закричал Уолтер и снова попробовал ее поднять, но из раскрытого рта Джейн неожиданно раздался глухой звук. Уолтер отшатнулся назад, такой перепуганный, что не мог даже кричать. Я никогда еще не слышал такого звука, это был рев ледяного огня ада, рев рассвирепевших демонов, рев Северо-Атлантического океана во время ужасающе сильного шторма.
Джейн испускала испаряющуюся струю ледяного тумана прямо в лицо Констанс. Даже с расстояния в десять футов я почувствовал ужасающий холод. Констанс закричала от боли и упала на тропинку, а когда Уолтер подбежал к ней, призрак Джейн медленно повернулся кверху ногами, проплыл над ограждением, перекувыркнулся через Аллею Квакеров и улетел вверх, в сторону побережья. С распростертыми руками, как дрожащий крест бело-голубого цвета, плыла все дальше и дальше, тихонько напевая:
Мы выплыли на ловлю из Грейнитхед Далеко к чужим побережьям…
Я упал на колени рядом с Уолтером и Констанс. Констанс руками скрывала лицо. Ее била крупная дрожь.
— Мои глаза! — простонала она. — О, Боже, Уолтер, мои глаза!
Я помог Уолтеру втащить ее в дом и положить на софу у камина. Все время она прижимала ладони к глазам, дрожала и стонала. Я боялся, что она пережила серьезное потрясение. Она уже не была молода и издавна у нее болело сердце.
— Вызови скорую помощь, — попросил я Уолтера. — И прежде всего тепло укрой ее.
— Куда ты идешь? — спросил Уолтер.
— Иду за Джейн. Должен с этим покончить раз и навсегда, Уолтер.
— Что ты хочешь сделать, к черту? Это же совсем сверхъестественное явление, Джон. Это же дух, ради Бога. Каким способом ты хочешь победить духа?
— Не знаю. Но если я сейчас не пойду, то уже никогда не узнаю.
— Тогда будь осторожен. И возвращайся быстрее.
Я выбежал назад, в ночь. Повсюду громко шумели деревья и звенели телеграфные провода, как будто все окружение таинственно ожило и предупреждало меня различными голосами. Незакрепленная оконница в доме на втором этаже непрерывно стучала, как будто деревянная колотушка, пробивающаяся внутрь дома.
Я поднял воротник и побежал по Аллее Квакеров. Через минуту я свернул с дороги и почувствовал под ногами кучки приморской травы. Нигде не было ни следа Джейн, но когда я видел ее в последний раз, она летела, кувыркалась, в сторону Кладбища Над Водой, где она была похоронена. Мне казалось логичным, хотя и ужасающим, что именно оттуда приходил ее дух.
Ворота кладбища находились в добрых трех четвертях мили. После первых ста ярдов я должен был замедлить и дальше шел обычным шагом, приводя в порядок дыхание. В темноте справа я видел нечеткие очертания белых волнорезов у побережья залива Салем. Где-то там, под толстым слоем черной, ледяной воды, погребенный в трехсотлетнем иле, лежал корпус «Дэвида Дарка». Шум моря звенел бескрайней грустью и одиночеством. Джейн всегда говорила, что этот звук ассоциируется у нее с блеском луны, холодным и безжалостным. Море ведь является любовницей луны.
В темноте я различил белую арку ворот кладбища. Я ускорил шаг. За воротами появились надгробия, стрельчатые купала, кресты и таблицы; перемерзшие херувимы и грустные серафимы. Небольшой городок умерших из Грейнитхед, обособленный на этом кусочке побережья. Я добрался до железных, покрашенных в черное ворот кладбища, прижал лицо к холодным прутьям решетки и напряг зрение. Передо мной простирались ряды надгробий. Я посмотрел налево, туда, где была похоронена Джейн.
Смертельно бледных королей И рыцарей увидел я…
Я не видел никакого мигания, никакого следа присутствия Джейн. Я повернул ручку, открыл ворота и зашел на кладбище.
Хоть и написано великое множество вздора о ночных визитах на кладбище, не подлежало сомнению, что в эту бурную мартовскую ночь Кладбище Над Водой производило ужасающее впечатление.
Каждое надгробие, казалось, излучало неземной свет. Следуя к могиле Джейн между молчащими рядами надгробий, я с беспокойством осознал, что меня отовсюду окружают люди. Мертвые люди, которые умолкли навсегда, которые лежали рядом друг с другом с закрытыми глазами или без глаз, закутанные в саван или обрывки материи, закопанные в черной земле. Это было не обычное место; это был уголок погребенных воспоминаний, молчаливое общество умерших, анклав земных существ, вышедших за пределы жизни.
Неуверенно, с дрожью, я подошел к надгробию Джейн и остановился рядом.
Джейн Элизабет Трентон.
Любимая жена Джона Поля Трентона.
Дочь Уолтера К. Бедфорда и Констанс Бедфорд.
«Укажи мне путь к красивой звезде».
Теперь, когда я пришел сюда, я не знал, что мне делать. Должен ли я позвать ее? Обратиться к ней? Или я должен знать, когда она появится? Я огляделся и увидел бледных мраморных стражей, стоявших неподвижно на надгробиях поблизости. Неожиданно я почувствовал себя как волк, окруженный красными флажками, и, несмотря на ветер, мне стало душно. Мраморный ангел, стоящий двумя рядами дальше, сверлил меня невидящими глазами.
Я проглотил слюну и сказал дрожащим голосом:
— Джейн? Слышишь меня, Джейн?
Конечно же, я смешно вел себя и подсознательно опасался, что меня кто-то заметит. Я знал, что люди иногда разговаривают со своими мертвыми родственниками, но не слишком часто делают это посреди ночи и, в противоположность мне, скорее всего не ожидают ответа.
— Джейн? — повторил я громче и немного увереннее. — Джейн, слышишь меня?
Тишина. Только ветер шелестел в высокой траве за ограждением кладбища. Я постоял так с минуту, трясясь от холода. Я ждал появления Джейн и одновременно надеялся, что она не появится. Наконец, я развернулся, собираясь уходить.
— О, Иисусе… — громко сказал я.
Она стояла за мной, едва в двух или трех футах, поднимаясь на несколько дюймов над землей. Она приобрела свой нормальный рост, но казалась отчаянно худой и изголодавшейся, как будто под ее развевающимися одеждами не было ничего, кроме кожи и костей. Она не улыбалась, но и не была грустной. На ее лице вырисовывалась пустота и равнодушие, ее глаза были темными, лишенными выражения. Она не была прозрачной, я не мог видеть сквозь нее, но ее фигура как будто расплывалась и волновалась. Она была нематериальной. Я чувствовал, что если бы попытался ее схватить, то у меня в руках была бы только паутина.
— Ты пришел, — сказал призрак, и зазвучало это так, как будто говорило одновременно четыре Джейн. — Я знала, что ты наконец придешь.
— Чего ты хочешь? — спросил я е. Я не мог овладеть заиканием.
— Я хочу любит тебя, — прошептала она. — Хочу любить тебя целую вечность.
— Джейн, ты же умерла.
— Нет, Джон, я не умерла.
— Тогда где же ты есть, если ты не умерла? И чего хочешь?
— Я принадлежу к другим. Присоединяйся к нам, Джон. Идем со мной. Не оставляй меня здесь одну.
Я очень осторожно протянул к ней руки.
— Джейн, это невозможно. Ты мертва, ты должна уйти на вечный отдых. Я уже не могу этого выдержать, Джейн. Я боюсь.
— А хотел ли ты, чтобы я умерла? — прошептала она.
— Конечно же нет. Я тоскую по тебе. Я тоскую по тебе, и ужасно.
— Но ведь я же здесь, Джон. Ты можешь меня иметь. Мы снова можем быть любовниками.
— Джейн, ты умерла, ты не настоящая! Не понимаешь этого?
— Настоящая? — повторила она. — А что такое настоящее?
Говоря эти слова, она повернулась и подняла правую руку.
— Я покажу тебе, что настоящее, — сказала она.
— Что? О чем это ты говоришь?
Я услышал как будто пение, только это было не пение. Это напоминало скорее завывание плакальщиц на похоронах или пискливые нечеловеческие голоса суданских женщин. Вибрирующий, доводящий до безумия звук на самой границе слышимости, от которого свербела кожа. Он доносился отовсюду, с неба и с земли, а его напряжение минутами казалось невыносимым.
Я огляделся по кладбищу и к своему ужасу увидел очередных призраков, поднимающихся из гробов. Сначала появлялись головы, слепые, вырастающие из земли, как гротескные дыни. Потом плечи и остальная часть тела вырастали все выше, пока, наконец, призраки не зависли в воздухе так же как и Джейн, не касаясь колеблемой ветром травы.
Их было сотни, по одному из каждого гроба, Мужчины, женщины и дети; все они слабо мерцали в ночной темноте, выделяя остатки электричества, которым были заряжены при жизни. Чем больше их появлялось, тем громче они выли, пока все кладбище не стало сплошным воем.
— Это настоящее, — прошептала Джейн где-то внутри моей головы. — Это настоящее, Джон. Пойди и посмотри.
Я неестественно задвигался между аллеями. Призраки вздымались неподвижно в воздухе и всматривались в меня глазами, которые были как дыры в протертом от времени занавесе. Все находились в разной степени разложения. Я видел женщину с голым, блестящим черепом, от которого отвалилось тело, оставив только кость и несколько жиденьких кустиков волос. Я видел мужчину с обнаженными ребрами, в грудной клетке которого копошилась поблескивающая, дергающаяся масса червей, пожирающих его внутренности. Я видел подростка без нижней челюсти, Распухший гниющий язык которого свешивался из разодранного горла как галстук. Сотни призраков, умершие из Грейнитхед, некоторые почти нетронутые разложением, как будто вообще не умерли, другие в плачевном состоянии, гниющие и искалеченные, еле напоминающие человеческие существа.
Я обошел вокруг все кладбище, пока не очутился снова у ворот. Меня охватило непреодолимое желание убежать как можно дальше отсюда, но одновременно меня охватил ужасный страх, что если я побегу, то все эти призраки ринутся в погоню за мной и погонят меня.
Я остановился у ворот, поглядывая на город умерших, мерцающий, отмеченный пятном разложения. Джейн стояла немного дальше, поглядывая на меня.
— Я не могу к тебе вернуться, — сказала она своим тихим, отдаленным голосом. — Но ты можешь ко мне прийти.
Я отвернулся от нее. Я помнил, как она выглядела в день нашего бракосочетания. Я помнил, как она сидела на краю ложа, все еще в брачной фате, а ее юбка, подтянутая на бедрах, открывала великолепные пышные ляжки, пока она отстегивала белые чулки от белого пояса. Везде были цветы, вся комната была заполнена запахом гвоздик и душистого горошка. А лицо Джейн казалось излучающим какой-то колдовской блеск. Лицо девушки, которую я любил.
Этот же призрак не был Джейн. По крайней мере, той Джейн, которую я любил. Она ничем не отличалась от других призраков с Кладбища Над Водой, бледных электрических импульсов минувшей жизни. Мне нечего было здесь искать. Все эти призраки, хотя такие ужасающие, не могли мне сказать, что следует сделать, чтобы отослать их на вечный покой. Они были такие же, как и Джейн, и Эдгар Саймонс: они хотели лишь одного, чтобы их живые родственники поселились вместе с ними в их мире. Но все-таки я так и не знал точно, желали они этого или нет; они были слишком равнодушны, слишком поглощены своими собственными непонятными страданиями. Скорее, тут действовала какая-то сила, которая использовала их, чтобы притянуть живых в королевство смерти, может даже это была та самая сила, которая лежала на дне залива Салем, внутри корпуса «Дэвида Дарка».
Я направился в сторону Аллей Квакеров, уходя с кладбища. Я слышал, как Джейн зовет меня, но я не слушал ее. Она будет просить, чтобы я не покидал ее, чтобы я остался с ней и был ее любовником. Хоть я и очень тосковал по ней и дал бы не знаю сколько, чтобы снова ее увидеть, снова быть с ней, снова ласкать ее, но я не был готов совершить самоубийство. С тех пор, как я начал встречать мертвых, я стал намного лучше понимать стоимость жизни.
Я прошел едва одну третью часть пути до Аллеи Квакеров, когда заметил двух или трех призраков с кладбища, которые поддерживали мой шаг, двигаясь по склонам холма на расстоянии в каких-то двадцать ярдов. Я оглянулся. Сзади их было больше, примерно с дюжину. А еле слева с полдюжины стремилось за мной вдоль берега.
Приближаясь, они непрерывно завывали пискливыми голосами. Иногда этот звук был резок и выразителен, иногда приглушен ветром, но он не смолкал ни на секунду — ужасный, неимоверно военный клич, как будто умершие с Кладбища Над Водой жаждали моей крови.
Я побежал, сначала не очень быстро, чтобы проверить, могут ли за мной гнаться эти призраки. Они замерцали и ускорили свой полет. Они двигались как-то удивительно: некоторые из них бежали, другие кувыркались в воздухе, как призрак Джейн, третьи планировали с распростертыми руками, а их погребальные саваны трепетали за ними в морском бризе, как будто хвосты чаек. Меня охватил глубокий извечный страх, тот самый, который испытывали люди в семнадцатом веке, когда в город являлись прокаженные нищие, танцуя, подпрыгивая и показывая ужасные раны. И все это время я слышал пронзительный завывающий звук, в котором теперь звучала радостная нота, как будто призраки знали, что вскоре достанут меня.
Теперь я на самом деле побежал. Но как быстро могут двигаться призраки? Наверняка они могут легко меня опередить и только из игры поддерживают дистанцию! Но не это меня должно было сейчас волновать. Я должен был побыстрее вернуться домой.
— А что потом? — подумал я. Призрак Джейн легко мог забраться внутрь. Сегодня ночью она открыла переднюю дверь, даже не касаясь рукоятки. Я слышал свое свистящее дыхание и шелест трущихся друг о друга штанин брюк. Не думай об этом, сказал я сам себе. Просто беги.
Я глянул вправо. Кошмарные призраки все еще держались за мной, танцуя и вибрируя на ветру. Слева берег начал сужаться и приближаться. Я четко различал преследующих меня чудовищ, которые двигались с гипнотической медлительностью и все же без труда догоняли меня. Я не отважился взглянуть через плечо, так как мне казалось, что ужасное завывание раздается как раз за моей спиной. Я поклялся бы, что слышал даже шелест травы, через которую скользили духи.
Всего двести ярдов отделяли меня от дома, когда я понял, что не успею. Мне казалось, что у меня вместо ног были неуклюжие протезы, вытесанные из тяжелой древесины. Мое дыхание рвало мне легкие, ледяной пот обливал лоб. И все время бело-голубые призраки преследовали меня с ужасной, нечеловеческой выдержкой, как будто ночные демоны.
Я почувствовал, как что-то вцепилось в мои волосы, как будто летучая мышь или рука скелета. Я резко сбросил это что-то и снова ускорил шаг, заставляя себя бежать вверх по склону усилием воли и преодолевая барьер боли и полного истощения. Звук погони все приближался. Призраки почти сидели у меня на затылке, завывали, кричали и шептали: стой, стой, останься с нами, возвращайся, не покидай нас.
Неожиданно я почувствовал, как что-то подняло меня — буквально подняло в воздух, после чего я упал и перекувыркнулся по жесткому травянистому склону. Я попробовал подняться, но тогда какая-то невидимая сила бросила меня навзничь так резко, что у меня даже что-то треснуло в позвоночнике и воздух со свистом вырвался из легких. Я пытался встать второй раз и второй раз меня повалило на землю. На этот раз я был будто придавлен к траве и камням, как будто на мне лежала какая-то огромная тяжесть, не давая двинуться.
Призраки собрались вокруг меня. Затухающая электрическая энергия, которая когда-то представляла их душу, ползла как черви, по чешуйчатым, тронутым разложениям лицам. Они шелестели, как старая бумажка, скомканная и расправляемая бесчисленное количество раз; как дыхание, которое слышно на старом покинутом чердаке, хотя на нем никого нет. И они выделяли такую ощутимую вонь, не столько гниющего тела, сколько, скорее, сожженных кабелей и испорченной рыбы.
Они окружили меня, но не пробовали сразу меня коснуться. Я лежал, придавленный к земле, с трудом ловя дыхание, еле живой от страха, однако мысленно все еще искал какого-то выхода. Даже погруженный в алую бездну паники, ум человеческий не перестает лихорадочно работать над планами спасения.
Призраки немного отступили, и появилась Джейн, очень высокая, с лицом, настолько удивленным, что ее почти невозможно было узнать.
— Тыыыы ммоййй! — проблеяла она. Мне показалось, что время остановилось. Воздух стал густым, как глицерин. Каждое мое движение, когда я дергался под невидимой тяжестью, казалось, растягивалось на бесконечное время.
Джейн растопырила заканчивающиеся длинными ногтями пальцы. Электрические искры начали перескакивать с одного пальца на другой, как в генераторе Ван-де-Граафа. Джейн наверняка потребляла все больше энергии, ее тело светилось и мерцало, а с волос и плеч взлетали тучи искр, как будто тучи паразитирующих на ней червей. Запах горелого стал еще сильнее. Дрожь пробежала по собравшимся, как будто все призраки участвовали вместе с Джейн в этой могучей разрядке психической энергии.
Наверняка ее было достаточно много, чтобы меня убить. Наверняка ее было достаточно много, чтобы освободить мой дух и оставить на склоне мое сожженное тело — следующий необъяснимый несчастный случай. Потом и я также начну посещать Грейнитхед и окрестности, может быть, разыскивая Джилли, чтобы и ее в свою очередь завербовать в списки мертвых.
Джейн коснулась меня пальцами, и я почувствовал парализующее потрясение. Инстинктивно я дернул левой ногой, и мое левое веко спазматически затрепетало.
— Можешь теперь присоединиться ко мне, — шептала Джейн. Лучше было бы, если бы ты погиб при несчастном случае или совершил самоубийство, но… я не могу уже больше тебя ждать. Я хочу тебя, Джон. Хочу, чтобы ты вошел в меня, Джон.
Она придвинула ближе растопыренные пальцы. Я видел, как электричество сползало по линиям ее ладони, вдоль линии жизни, линии сердца и линии разума. Даже под ногтями и вокруг кистей извивались искрящие завихрения. Энергия человеческой жизни должна была послать меня в гроб, прямо к Джейн.
Я бился изо всех сил, но тяжесть на моей груди даже не дрогнула. Везде вокруг меня призраки начали петь и выть; ужасающая какофония напоминала психиатрическую клинику. Как раз у моего лица была бестелесная нога мертвой женщины, с фосфоресцирующими кончиками пальцев. Немного дальше стоял мужчина в капюшоне без половины лица, дико всматриваясь в меня своим единственным лишенным века глазом.
— Ты не можешь это называть любовью! — крикнул я Джейн голосом, пискливым от страха. Мы не потому сочетались браком. Мы не потому хотели иметь ребенка! Боже, если действительно меня любишь, Джейн, отпусти меня!
Джейн посмотрела на меня своими непроницаемыми глазами. Электричество ползло вокруг ее рта и переплывало через зубы.
— Ребенка? — повторила Джейн, как громкое эхо.
— Да, — сказал я дрожащим голосом. Я был так перепуган, что сам не знал, что я несу. — Ребенка, которого ты носила в себе, когда погибла. Нашего ребенка!
Призрак Джейн, казалось, глубоко задумался над моими словами. Вокруг нас кладбищенские призраки шептали и пели, а над нашими головами ночные облака неслись по небу, как будто убегая от того, что меня ожидало.
— Ребенка… — шептала Джейн. Она заколебалась на секунду и отодвинулась от меня, скорее даже как будто скорчилась и одновременно отступила. — Ребенок… — еще раз прошептала она. Ее шепот раздавался так же близко, как и до этого. — Но ведь наш ребенок никогда не родился.
Я огляделся. Казалось, что оставшиеся призраки также начали отступать. Две трети их уже отошло и исчезло. Неожиданно я почувствовал, что тяжесть, придавливающая мою грудь, исчезла. Я неуверенно встал и пригладил спутавшиеся волосы. Со страхом и неописуемым облегчением я смотрел, как отлетают призраки, отходят и ковыляют вниз по травянистому склону с опущенными головами. Наконец все они исчезли за воротами кладбища.
Осталась только Джейн, угасшая и невыразительная. Теперь она держалась подальше и уже не пыталась поразить меня напряжением. Ветер развевал ее волосы, белая одежда трепетала вокруг ее ног, но я едва видел теперь ее в темноте.
— Я потеряла тебя, Джон… Ты уже никогда не будешь моим…
— Почему? — мысленно, не вслух, спросил я ее.
— В страну мертвых ты можешь войти только как наследник… по вызову того из родных, который умер как раз перед тобой… Есть такая сила, благодаря которой мертвые могут вызывать к себе живых. Наш сын умер в больнице… но уже после моей смерти, потому он и только он может тебя вызвать, чтобы ты присоединился к нам… Но ведь он никогда так и не родился и его душа пребывает все еще в высшей сфере, сфере покоя. Он не может появиться тут, чтобы ввести тебя в страну мертвых…
Я не знал, что ей и ответить. Я припомнил, какой она была раньше. Я напомнил себе ее радость, когда она узнала, что беременна. Если бы я только знал в тот день, когда доктор Розен позвонил мне, извещая, что я стану отцом… если бы я тогда знал, что однажды ночью мой сын спасет мне жизнь.
— Что теперь будет с тобой? — спросил я Джейн, на этот раз вслух.
Она скорчилась еще больше.
— Теперь я должна буду навсегда остаться в стране мертвых, я уже никогда теперь не познаю покоя…
— Джейн, что я могу для тебя сделать? — закричал я. — Как я могу тебе помочь?
Наступило долгое молчание. Призрак Джейн замигал еще слабее и исчез. Осталась только дрожащая тень на фоне темных холмов.
Потом какой-то глубокий, булькающий голос, пародия на голос Джейн, сказал:
— Спаасиии кораабль.
— Корабль? Какой корабль? «Дэвид Дарк»? Скажи же мне! Я должен знать, что это значит!
Кккооорррааабббллль! — повторил голос почти непонятно и еще больше растягивая буквы.
Я подождал еще, еще каких-то голосов и призраков, но казалось, что они наконец оставили меня в покое. Я повернулся в сторону дома. Я чувствовал себя настолько измученным и угнетенным, как еще никогда в жизни.
Когда я дошел до вершины холма, я увидел перед домом запаркованную машину скорой помощи с мигающим красно-голубым светом. Я понесся тяжкой рысью и добежал до калитки как раз в то время, когда два санитара выносили на носилках Констанс Бедфорд. Уолтер Бедфорд шел за ними с ошеломленным выражением лица.
— Уолтер? — спросил я, задыхаясь. — Что случилось?
Уолтер смотрел, как санитары укладывают носилки в машину. Затем он взял меня за руку и провел перед машиной к ее капоту, вне пределов слуха санитаров. Кроваво-красный отблеск то зажигался, то гас на его лице, попеременно уподобляя его то доктору Джекилу, то доктору Хайду.
— У нее же нет ничего серьезного, не так ли? — спросил я. — Ведь Джейн только разок дыхнула на нее или что-то в этом роде, и все?
Уолтер опустил голову.
— Не знаю, чем она дыхнула и как она это сделала, но, во всяком случае, это что-то было более холодное, чем жидкий азот. Минус двести градусов по Цельсию, как мне сказали.
— Ну и? — поторапливал я его, боясь даже догадаться, что могло произойти с Констанс.
— Ее глаза замерзли, — ответил Уолтер дрожащим голосом. — Буквально замерзли до состояния камня и конечно же стали крайне хрупкими. Когда она прижала к ним руки, чтобы уменьшить боль, то они лопнули, как мыльные пузыри. Она потеряла глаза, Джон. Она слепа.
Я крепко обнял его рукой. Он трясся всем телом и вцепился в меня так, как будто не был в состоянии стоять на собственных ногах. Один из санитаров подошел к нам и сказал:
— Как хорошо, что вы пришли. Займитесь им. Он пережил чертово потрясение.
— Что с его женой? Что…
Санитар пожал плечами.
— Мы сделали все, что было в наших силах. Но выглядит так, что носовая перегородка и вся передняя часть головы промерзла. Возможно, что дело дошло до частичного повреждения мозга. Врачи выяснят все только после тщательного осмотра.
Уолтер задрожал в моих руках.
— Вы не знаете, как это могло случиться? — спросил санитар. — наверняка же никто в окрестностях не держит дома бутылки с жидким газом? Знаете, наверно, азот, кислород или что-то еще в таком же роде.
Я покачал головой.
— Никого такого не знаю. Ничего подобного нет у меня в доме.
— Она всегда была такая ласковая и добрая, — прошелестел Уолтер. — Она так сильно любила свою мать. Никогда не была холодной, безразличной. Никогда, никогда…
— Все будет хорошо, — повторил санитар, затем помог Уолтеру сесть в карету скорой помощи через заднюю дверь. Он запер за ним дверцу, подошел ко мне и сказал:
— Это ваша теща, верно?
— Точно.
— Последите за дедом. Ему нужна ваша помощь.
— Вы думаете, что она умрет?
Санитар поднял руку:
— Я не говорю, что будет жить, и не говорю, что умрет. Но всегда помогает, если у пациента есть воля к жизни, а у нее явно ее совершенно нет. Дело идет и ее дочери, не знаю точно. Наверно, о вашей жене, нет?
— О моей бывшей жене. Она умерла месяц назад.
— Мне неприятно, — сказал санитар. — Плохой год для вас, верно?

20

Когда мы ехали в графство Дракут, на встречу со старым Дугласом Эвелитом, лило как из ведра. Небо было покрыто непроницаемой серостью, напоминающей тряпку из мокрой фланели, а дождь лил и лил, как будто никогда не собирался переставать, как будто в Массачусетсе никогда не засветило бы уже солнца.
Мы ехали втроем на моей машине — я, Эдвард и Форрест. Джимми Карлсен тоже хотел выбраться с нами, но его мать в последнюю секунду потребовала, чтобы он ехал в Кэмбридж и съел воскресный ленч со своими кузенами из Аризоны.
— Мать Джимми из тех мегер, которые всегда обязаны настоять на своем,
— объяснил Форрест, когда мы уже отправились в путь.
— Каждая мать такова, — ответил Эдвард, и я с жалостью и сочувствием подумал о Констанс Бедфорд. Уолтер позвонил мне утром и сказал, что Констанс все еще находится в отделении интенсивной терапии и что врачи из Грейнитхед очень сдержанно оценивают ее шанс выжить. «Серьезные физические повреждения и психический шок», так звучал диагноз.
Пока я еще не рассказал Эдварду и Форресту об ужасных событиях прошедшей ночи. Я хотел сам сначала их обдумать, прежде чем начну о них дискутировать, особенно с кем-то, кто настроен так скептически, как Эдвард. Я собирался рассказать им все раньше или позже, но сейчас я просто не мог сосредоточиться. Глазами души я видел напирающих призраков, открытые гробы и потрескавшиеся глазные яблоки. Я ничего из всего этого не понимал и не хотел в этом насильно отчитываться, чтобы не создать для себя еще большего замешательства в мозгах. Это было значительно больше, чем «погребальная истерия» доктора Розена. Это был иной мир, иной род существования, слишком могущественный и таинственный для способностей и возможностей врачей и психиатров. Если я хотел как-то помочь Джейн, Нейлу Манци или этим искупляющим душам, которые преследовали меня прошедшей ночью, я должен был подробно познакомиться с этим иным миром, откидывая всякие предубеждения и готовые выводы.
В с тр ан у м ер тв ых ты мо же шь во йт и то ль ко ка к н ас ле дн ик … Так она сказала, как будто цитировала из книги… п о в ыз ов у т ог о и з р од ны х , ко то ры й у ме р п ер ед то бо й …
Эти слова утвердили меня в более ранней версии, что смертельные случаи в Грейнитхед имели сверхъестественный характер, что это умершие вызывали к себе живых — что это был какой-то спиритический сеанс наоборот, с трагическими, нередко ужасными последствиями.
— По крайней мере теперь я знал только одно: что сам я неприкосновенен, что я защищен моим еле не родившимся сыном. Может, не от всей мощи того, что лежало на дне в трюме «Дэвида Дарка», но наверняка от Джейн.
Сидя за рулем, я чувствовал нарастающую горечь; горечь и усталость. Охваченный ужасающей депрессией, я повторял себе, что я совершенно бессилен, что я не могу сделать ничего, чтобы обеспечить покой душе Джейн. Хотя я и отчаивался после ее смерти, намного худшим было сознание, что ее душа все еще заключена в эту ужасную бездну среди призраков скелетов и гниющих трупов. Боль стала более мучительной, а беспомощность и отчаяние еще усилили старое чувство потери.
Я слушал Брамса по автомобильному магнитофону, чтобы успокоиться, и болтал с Эдвардом и Форрестом о Джилли Мак-Кормик, о музыке, о корпусе «Дэвида Дарка»… и снова о Джилли Мак-Кормик.
— Она к тебе неравнодушна? — спросил Эдвард, когда мы выезжали в пригороды Берлингтона.
— Это кто, Джилли?
— А кто же еще?
— Не знаю, — ответил я. Мне кажется, что между нами есть какая-то симпатия.
— Ты слышал, — завопил Форрест. — Между нами есть какая-то симпатия. Так говорит образованный тип вместо: «Мы только друзья».
Эдвард снял очки и протер их мятым платком.
— Восхищаюсь твоим темпом, Джон. Ты действительно прешь к цели, как «Шерман», когда чего-то хочешь.
— Она очень привлекательная девушка, — ответил я.
— Это точно, — согласился Эдвард. Казалось, что я почувствовал в его голосе нотку ревности.
Форрест склонился с заднего сиденья вперед и слегка похлопал Эдварда по плечу.
— Не переживай, — обратился он ко мне, — Эдвард влюбился в Джилли с первого же взгляда.
В Берлингтоне мы свернули вправо с шоссе номер 95 и поехали на северо-восток по шоссе номер 93. Автомобиль, разбрызгивая лужи воды, пересекал их. «Дворники» протестовали неустанным писком резины, скользящей по стеклу, а на боковых окнах дрожали капли дождя, как будто упорные, не дающие себя прогнать воспоминания.
— Знаете, — провозгласил Эдвард, — что Брамс играл на фортепиано в танцклассах и в портовых забегаловках.
— Это еще ничего, — ответил Форрест. — Прокофьев ведь даже готовил «сукиаки».
— А какую это связь имеет с Брамсом, ко всем чертям? — закипятился Эдвард.
— Ради Бога, заткнитесь оба, — заревел я. — Я сегодня не в настроении для академических споров.
Оба послушно заткнулись, и с минуту мы молча ехали под дождем в сторону графства Дракут. Потом Эдвард заявил:
— Так это правда? С этим «сукиаки»?
— Конечно, — подтвердил Форрест. — Он научился этому в Японии. Но в то же время он так никогда и не полюбил «суши». Заявлял, сто после «суши» его постоянно тянет сочинять в такт.
Мы добрались до Тьюксбери через пару минут после двенадцати. Эдвард уверил нас, что он великолепно помнит дорогу к дому Эвелита. Но тем не менее в последующие десять минут мы ездили кругами вокруг лужайки, разыскивая главные ворота. У ограждения стоял пожилой мужчина в длинном, до пят, непромокаемом плаще с капюшоном и хмуро приглядывался к нам, когда мы проезжали мимо него в третий раз.
Я съехал на край дороги и остановил машину.
— Крайне извиняюсь, но не подскажете, как нам доехать до дома под названием Биллингтон?
Мужчина подошел к нам ближе и вперил в нас свой строгий взгляд, как будто деревенский коп, вынюхивающий, не хиппи ли мы, и не страховые ли мы агенты из большого города.
— До дома Эвелитов? Вы это ищете?
— Да, извините. Мы договорились с мистером Дугласом Эвелитом на двенадцать часов.
Мужчина сунул руку под плащ, вытащил «луковицу» наверно в стоун весом, открыл крышку и посмотрел на циферблат через нижние части своих комбинированных очков.
— В таком случае вы опоздали. Уже 12.13.
— Только покажите нам дорогу, хорошо? — вмешался Эдвард.
— Да, доедете легко, — ответил тот. Нужно проехать ограждение и с другой стороны свернуть влево рядом с этим кленом.
— Большое спасибо.
— Не благодарите, — буркнул мужчина. — Я не пошел бы туда ни за какие сокровища.
— В дом Эвелита? Почему же?
— Этот дом проклят, вот почему. Проклят и безумен. Если бы это от меня зависело, то я сжег бы его до самого фундамента.
— Ох, успокойтесь, — бросил Эдвард. Видимо, он науськивал старика, чтобы вытянуть у него побольше информации. — Мистер Эвелит просто отшельник, вот и все. Но ведь это еще не значит, что в его доме страшно.
— Страшно, говорите? Ну так вот что я вам скажу, сынок, если хотите увидеть дом, где страшно, то поезжайте мимо дома Эвелита в летнюю ночь, вот что. Услышите наиболее безумные звуки под солнцем, вопли, стоны и так долее. Увидите удивительные отблески, танцующие на крыше, и если не ошибаюсь, то можете ко мне прийти. Поставлю вам обед и дам деньги на билет назад, откуда вы приехали.
— Из Салема, — ответил Форрест.
— Из Салема, да? — переспросил мужчина. — Ну, если живете в Салеме, то знаете, о чем я говорю.
— Вопли и стоны? — уверился Эдвард.
— Вопли и стоны, — подтвердил мужчина без дальнейших объяснений.
Эдвард посмотрел на меня, а я посмотрел на Эдварда.
— Надеюсь, что никто из нас не отказывается? — спросил я.
— Конечно, — ответил Эдвард. — А ты, Форрест?
— Я не отказываюсь, — уверил нас Форрест. — Что мне какие-то вопли и стоны.
— Не забывай и об удивительных отблесках, — предупредил его Эдвард.
Мы поблагодарили мужчину, я прикрыл стекло и объехал ограждение вокруг. За развесистым кленом, почти полностью к скрытым виноградной лозой и кустами, находились ворота из кованого железа, ведущие в резиденцию Биллингтонов, где с 1763 года жила фамилия Эвелитов.
— Мы на месте, — заявил Эдвард. — Не понимаю, как я мог забыть дорогу. Я поклялся бы, что когда я был здесь последний раз, то ворота были дальше за ограждением.
— Чуднее и чуднее, как писал Кэррол, — усмехнулся Форрест.
Я остановил машину и вышел. За воротами тянулся широкий, покрытый гравием подъезд, а в глубине стоял красивый белый дом восемнадцатого века, с колоннами, зелеными оконницами, серой гонтовой крышей и тремя оконцами мансарды в крыше. Почти все оконницы на первом этаже были закрыты. Не очень благоприятное впечатление произвел на меня вид добермана с подпалинами, который стоял у ступеней, ведущих к передним дверям и внимательно наблюдая за мной, наставив уши.
— Звонок здесь, — заявил Эдвард и потянул за черный железный захват, выступающий из столба ворот. Где-то внутри дома раздался сдавленный звон, а доберман придвинулся еще ближе к воротам, грозно всматриваясь в нас.
— Как ты относишься к собакам? — спросил меня Эдвард.
— Великолепно, — ответил я. — Просто лежу, свернувшись калачиком, и позволяю себя грызть. На меня никто никогда не жаловался в Американский Союз Кинологов, что я плохо отношусь к собакам.
Эдвард проницательно посмотрел на меня.
— Чем-то обеспокоен? — спросил он.
— Разве так заметно?
— Или делаешь идиотские замечания, или вообще ничего не говоришь. Наверно, опять видел ночью свою жену?
— Скажу все позже, о'кей?
— Даже так плохо?
— Еще хуже.
Эдвард придвинулся и неожиданно взял меня за руку.
— Скажешь, когда захочешь, — заявил он. — Но помни, что теперь тебе уже не надо выносить вес в одиночестве. Теперь у тебя есть друзья, которые понимают, что творится.
— Спасибо, — с благодарностью ответил я. — Сначала посмотрим, как пойдут дела со старым Эвелитом. Потом поедем напьемся и расскажу все.
Мы ожидали почти пять минут. Форрест также вышел из машины и закурил. Эдвард еще раз дернул звонок, а доберман подошел еще ближе и не то зевнул, не то завыл, раскрывая пасть.
— Может, здесь никого нет, — предположил Форрест.
— Этот тип — отшельник, он никогда не выходит из дома, — заявил Эдвард. — Наверно глазеет на нас через щель в ставнях и пытается угадать, что нам нужно.
Он как раз собирался дернуть за звонок в третий раз, когда передняя дверь дома открылась, и в проеме показался высокий плечистый мужчина в серой одежде. Он громко засвистел псу, который повернул голову, заколебался и неохотно отбежал от ворот, как будто был ужасно разочарован тем, что не будет иметь возможности погрузить клыки в мягкое место наших задниц.
Плечистый мужчина подошел к воротам слегка качающимся шагом шестидесятилетнего культуриста. Так же ходил и Чарльз Атлас. Когда он приблизился, я увидел, что он был индейцем. У него был могучий мясистый нос и лицо цвета меди, сморщенное как кленовый лист. Хоть он был одет в обычный костюм, рубашку с высоким воротником и галстук, он носил также и длинное ожерелье из раскрашенных орехов или зерен, на которое был подвешен серебряный медальон и пух перьев дикого индюка. На его пиджаке блестели капли дождя.
— Вы должны уехать отсюда, — сказал он. — Вы не были сюда приглашены.
— Это фатально, — сказал я. — Но дела таковы, что у нас есть что-то, что может заинтересовать мистера Эвелита.
— Здесь не проживает никто с таким именем. Вы должны уйти, — повторил индеец.
— Только передайте мистеру Эвелиту, что меня зовут Джон Трентон, я торговец сувенирами из Грейнитхед и я принес пенал, который принадлежал Генри Геррику старшему, одному из судей в процессах ведьм в Салеме.
— Здесь нет никакого мистера Эвелита.
— Не упрямьтесь, — я мило улыбнулся. — Только скажите: «пенал Генри Геррика». Если потом мистер Эвелит не будет хотеть нас видеть, то тогда уж ничего не поделаешь. Но по крайней мере дайте ему шанс, чтобы он бросил взгляд на этот пенал. Это очень редкий антик, и я сразу понял, что он может заинтересовать мистера Эвелита.
Индеец думал об этом так долго, что Эдвард и я уже обменялись обеспокоенными взглядами. Но наконец он сказал:
— Подождите здесь. Я переговорю со своим работодателем.
— Переговорит, — повторил Форрест с притворным удивлением. — Эти индейцы уже не снимают скальпы. Они «переговаривают». Вскоре мы узнаем, что они начали использовать агрессивно ориентированную косметику вместо «военных красок».
— Успокойся, Форрест, — буркнул, поморщившись, Эдвард.
Мы ждали под воротами еще пять минут, может, дольше. Через какое-то время дождь перешел в мелкую морось, но все еще лило так обильно, что волосы у всех нас промокли, а слипшаяся борода Эдварда просто истекала водой. Ожидавший встречи с нами доберман ежеминутно нетерпеливо отряхивался, с трудом овладевая нетерпением.
Наконец высокий индеец появился снова и молча отпер дверь. Я вернулся к машине, взял с заднего сиденья пенал Генри Геррика и сунул его под плащ, чтобы не промочить. Индеец подождал, пока мы все не вошли на территорию владений, после чего запер за нами ворота на ключ. Доберман задрожал, когда мы проходили мимо него, раздираемый противоречиями между послушанием приказу и врожденным кровожадным инстинктом.
— Подай ему руку, Эдвард, — посоветовал Форрест. — Наверное он голоден.
Мы поднялись по каменным ступеням, и индеец ввел нас внутрь передней дверью. Холл был выложен темными дубовыми панелями. Справа темные, вручную вырезанные ступени вели на окруженную галереей лестничную площадку. На стенах висели масляные портреты всех Эвелитов, начиная с Иоски Эвелита от 1665 года, кончая Дугласом Эвелитом от 1947 года. Лица были овальными, серьезными, без всякого следа веселья.
— Прошу на верх, — сказал индеец. — Я возьму вашу одежду.
Мы подали ему свои непромокаемые плащи, которые он повесил на большой уродливой вешалке, после чего мы направились за ним по ступеням, не прикрытыми никакими коврами. Наверху стены были украшены алебардами и копьями, охотничьими ружьями и удивительными металлическими предметами, выглядевшими как орудия пыток. Там стояла и небольшая стеклянная витрина, покрытая непроницаемым слоем пыли, содержащая что-то, крайне напоминающее мумифицированный человеческий череп.
Весь дом провонял плесенью. Воздух был затхл так, как будто лет двадцать не открывались окна. Однако повсюду раздавался какой-то шум, скрип, стук, как будто невидимые люди переходили из комнаты в комнату, открывая и закрывая двери. Хотя здесь не было никого, кроме старого Эвелита, его приемной внучки и индейца-слуги, весь этот шум свидетельствовал о присутствии бесчисленных невидимых обитателей. Однажды мне даже показалось, что я слышу мужской смех.
Индеец провел нас по коридору с полом из лакированных досок в прихожую, скупо меблированную антиками времен Микеланджело. Здесь стоял прекрасный глобус, над камином же висела редкостно неспособно намазюканная картина, представляющая пять или шесть котов с короткой шерстью, на глаз американской породы.
— Мистер Эвелит вскоре примет вас, — заявил индеец и вышел.
— Ну, вот мы и внутри, — заявил Эдвард. — Это уже большое достижение.
— Но это еще не значит, что он позволит нам сунуть нос в свою библиотеку, — напомнил я ему.
— Этот индеец немного даже страшен, — каркнул Форрест. — Выглядит так совершенно не по-индейски. Такие лица, как у него, я видел лишь на фотографиях 1860 года.
С минуту мы обменивались нервными замечаниями. Потом дверь отворилась, и вошла девушка. Все трое мы встали при ее появлении, совсем как крестьяне на деревенской свадьбе, и хором проблеяли:
— Добрый день, мисс.
Она стояла у двери, рукой, опертой на ручку, и молчала, неприязненно оценивая нас взглядом. Она скорее была невысокой, максимум пять футов и два дюйма (ок. 156 см), у нее было худое лицо с острыми чертами, большие темные глаза и прямые, длинные, черные и блестящие волосы, спускавшиеся до середины спины. Она носила простое черное льняное платье, скроенное крайне просто, однако я сразу заметил, что под ним на ней ничего не было, обута же она была в черные блестящие туфельки с остроконечными носами на исключительно высоком каблуке.
— Мистер Эвелит просил, чтобы я провела вас в библиотеку, — заговорила она с бостонским акцентом, проглатывая концовки слов. Эдвард посмотрел на меня, подняв бровь. У этой девушки решительно был класс. Но что она здесь делала, в этой безлюдной местности, вместе со старым эксцентричным отшельником и индейцем, одетым, как Уильям Рэндольф Херст? note 5 Особенно, если она не была внучкой Эвелита?
Девушка исчезла, и мы должны были ускорить шаг, чтобы догнать ее в соседней комнате. Она провела нас через холл, постукивая каблучками по деревянному полу, а когда она проходила мимо какого-то неприкрытого оконницей окна и серый свет послеполудня осветил тонкий материал ее платья, я убедился, что мое ранее мнение было верным. Я различил даже родинку на ее правой ягодице. Я понял, что Форрест тоже это заметил, так как он громко хмыкнул.
Наконец мы вошли в библиотеку. Это была длинная обширная комната, занимающая, наверно, половину этажа. В ее отдаленном конце находилось огромное витражное окно. Через янтарно-зеленые стекла влетали разноцветные полосы света, освещая стоящие рядами тысячи томов, оправленных в кожу, или на толстые рулоны картин и гравюр.
Посреди, за широким дубовым столом, заваленным открытыми книгами, сидел седовласый старец. Лицо у него было как у обезьяны, сморщенное от старости и отсутствия солнца, но в нем все еще можно было узнать Эвелита — в лице были те же удлиненные черты, что и на его портрете внизу, и такие же падающие веки, отличавшие всех его предков.
Он читал, пользуясь увеличительным стеклом. Когда мы вошли, он отложил лупу, снял очки и присмотрелся к нам глазами дальнозоркого. На нем была поношенная, но чистая белая рубашка, черная шерстяная куртка и черные перчатки без пальцев. Я подумал, что он выглядит страшно похожим на рассерженного ворона.
— Сначала прошу вас представиться, — сухо сказал он. — Я редко позволяю, чтобы посетители мешали мне работать, поэтому хотел бы знать, с кем имею честь.
— Меня зовут Джон Трентон, я торговец сувенирами из Грейнитхед. Это Эдвард Уордвелл и Форрест Броу, оба из музея Пибоди.
Дуглас Эвелит со свистом втянул воздух одной ноздрей и опять одел очки.
— Разве нужно было вас всех троих, чтобы показать мне какой-то пенал?
Я положил пенал Генри Геррика на стол.
— Это прекрасная вещь, мистер Эвелит. Я думал, что вы хотя бы захотите взглянуть на нее.
— И только затем вы сюда приехали? Разве это была главная причина?
Я поднял взгляд. Девушка в черном отодвинулась от нас и стояла опираясь спиной о книжную полку. Она внимательно наблюдала за нами, почти так же бдительно и жадно, как и доберман снаружи. Я не знал, хочет ли она изнасиловать всех нас или только перегрызть нам горло, но я выразительно ощущал на себе ее сосредоточенный, жадный взгляд. В полумраке ее черное платье снова стало непрозрачным, но я знал, что под ним на ней ничего нет, и эта мысль была удивительно возбуждающей, а также крайне опасной.
— Вы правы, мистер Эвелит, — сказал Эдвард. — Да, мы на самом деле приехали не за тем, чтобы показать вам этот пенал, хотя он является действительно очень ценной исторической реликвией, и мы надеемся, что вы с удовольствием полюбуетесь им. Истинной причиной нашего визита является то, что нам просто необходимо воспользоваться вашей библиотекой.
Старый Эвелит втянул воздух сквозь зубы и ничего не ответил.
— Дело в том, мистер Эвелит, — продолжал дальше Эдвард, что у нас имеется крайне трудная историческая проблема. На самом деле в Музее Пибоди есть много книг, карт и так далее, но мы не располагаем материалами, чтобы разрешить эту проблему. Я надеюсь… мы все надеемся, что мы найдем решение здесь.
Наступило долгое молчание, после чего Дуглас Эвелит оттолкнул кресло, встал и медленно, задумчиво обогнул стол вокруг, опираясь рукой о него, чтобы удержать равновесие.
— Вы отдаете себе отчет в том, что это исключительная наглость? — спросил он.
— Это никакая не наглость, мистер Эвелит, — вмешался я. — Сотни, даже тысячи человеческих существований находится в опасности. Угроза нависла даже и над душами.
Дуглас Эвелит чопорно поднял голову и бросил на меня один быстрый взгляд.
— Душами, молодой человек?
— Да, сэр. Душами.
— Ну, ну, — сказал он. Он подошел к пеналу и коснулся инициалов на крышке сухими, как мел, кончиками пальцев. — Ну, ну, действительно прекрасная вещь. Она принадлежала Генри Геррику, вы утверждаете?
— Генри Геррику старшему. Двенадцатый судья в процессах ведьм из Салема.
— Гм. Пытаетесь меня подкупить очень дорогим даром, чтобы попасть в мою библиотеку. Сколько вы за это хотите?
— Ни цента, сэр.
— Ни цента? Вы сошли с ума?
— Нет, мистер Эвелит, не сошел. Я сказал, что не хочу денег. Я только хочу получить доступ в вашу библиотеку.
— Понимаю, — буркнул Дуглас Эвелит. — Он уже начал открывать пенал, но сменил намерение. — Ну что ж, мне нелегко будет исполнить это требование. Я хочу кончить мою историю религий семнадцатого века в Массачусетсе. Это работа моей жизни. Я оцениваю, что ее окончание займет у меня еще год, и я не собираюсь терять ни минуты из него. Видите, я сейчас мог бы писать, вместо того, чтобы разговаривать с вами. Предположим, что в минуту смерти у меня не хватит для окончания книги именно этих десяти минут. Как я тогда пожалею об этом разговоре!
— Мистер Эвелит, мы точно знаем, что мы ищем, — вмешался Эдвард. — Если ваша коллекция полностью каталогизирована, мы будем вас беспокоить максимум день или два. И мы можем приходить только ночью, когда вы спите.
— Гм, — повторил Дуглас Эвелит. — Я никогда не сплю по ночам. Я отдыхаю часа три после полудня, этого совершенно хватает для моих потребностей.
— В таком случае, будет ли разрешено нам приходить после полудня?
Дуглас Эвелит снова коснулся пенала.
— Так это на самом деле принадлежало Генри Геррику? У вас есть доказательства?
— Внутри пенала есть три коротких письма, написанных лично Генри Герриком, что доказано экспертизой, — проинформировал я его. — Более того, в одном из отчетов о процессах ведьм упоминается, и выразительно, о «коробке для писем» Геррика.
— Понимаю, — старый Эвелит снова открыл пенал и задумчиво касаясь чернильницы с серебряными фурнитурами, коробочки с песком и перодержателя из слоновой кости. Там был даже кусочек зеленого воска для печатей времен примерно викторианской эпохи. — Соблазн действительно велик, — признался Эвелит. — Эти предметы могут стать источником вдохновения.
— Дуглас, — заговорила девушка в черном. — Может, твои гости выпили бы шерри?
Дуглас Эвелит с удивлением поднял глаза, но через секунду кивнул головой.
— Да, Энид. Наверно, ты права. Шерри, господа?
С определенной озабоченностью мы приняли приглашение. Дуглас Эвелит направил нас жестом в другой конец библиотеки, под витринное окно, и указал нам места на большой, покрытой слоем пыли, обитой кожей софе. Когда мы сели на нее, раздалось громкое шипение выходящего воздуха и нас окружило облако пыли, густое, как пыль битвы. Дуглас Эвелит воссел точно напротив нас в атласном кресле. В зеленом свете, проходящем через стекла витража, он выглядел точно как труп, который уже начинает гнить. Но его глаза были полны жизни и ума, а когда он заговорил, то высказывался живо и обаятельно:
— Я хотел бы очевидно знать, что вы ищете. Может, я смогу вам помочь. Собственно, если вы и ищете то, что здесь есть, я уверен, что смогу вам помочь. Последние пятнадцать лет я упорядочивал и каталогизировал все собрание, время от времени пополняя его, а также продавая менее ценные книги и рисунки. Библиотека должна жить, господа. Никогда нельзя считать ее полной, так как тогда она атрофируется и перестанет быть полезной, а содержащаяся в ней информация станет недоступной. Конечно же, пока вы не совсем понимаете, о чем я говорю, но когда начнете работать, если я на это соглашусь, то вы тут же заметите, как похожа на человека библиотека. Она живет и дышит так же, как и я, так же жива, как Энид или Квамус.
— Квамус? Этот индеец-слуга? — Тот, кто нас сюда впустил?
— Да. Раньше он работал у Биллингтонов из Нью-Данвич, много лет назад, но когда последний из них умер, он приехал сюда. Без предупреждения. Попросту появился на пороге с чемоданом. Энид думает, что он колдун.
— Колдун? — рассмеялся Форрест.
Дуглас Эвелит ответил ему кривой невеселой улыбкой.
— В этих местах случается и более удивительные вещи. Это как будто колдовская страна. По крайней мере, была таковой, пока не вымерли старые фамилии и старые времена не ушли в забвение. Как вы знаете, первые поселенцы должны были научиться тому, что индейцы знали издавна: чтобы выжить здесь, нужно заключить соглашение с богами и духами, которые здесь правят. Конечно же, поселенцы без труда приняли такое положение дел. В те времена, в семнадцатом веке, люди некритично верили в Бога и его Ангелов, а также в Сатану и его Демонов. Поэтому не нужно было ломать себя психически, чтобы поверить в существование других сверхъестественных сил, В противоположность людям, которые живут сейчас. Вначале поселенцы были в намного большей степени зависимости от индейцев, особенно когда пришли первые сильные морозы. Многие из них наладили близкие отношения с племенем Наррагансетов. Вроде бы даже некоторые поселенцы могли заклинать индейских духов лучше, чем сами индейцы. Я слышал, что особо в этом отличались Биллингтоны, а один из Эвелитов вроде бы тоже приложил к этому руки.
— Мистер Эвелит, — вмешался Эдвард, опасаясь, что разговор начинает отклоняться от темы. — Я не буду от вас скрывать того, что мы пытаемся установить точное положение корпуса «Дэвида Дарка».
В ту же секунду в библиотеку вошла Энид, неся небольшой поднос с шерри. Она подошла к нам, постукивая каблучками, и подала бокалы. С одну мучительную секунду она наклонялась надо мной в удивительно провоцирующей позе, и я видел через вырез платья ее небольшие, тугие, как яблоки, груди. С улыбкой я взял бокал, однако в ответ она бросила на меня холодный взгляд, выражая полное равнодушие.
Когда она вышла и закрыла за собой двери библиотеки, Дуглас Эвелит заговорил огрубленным от флегмы голосом:
— «Дэвид Дарк»? Что вы знаете о «Дэвиде Дарке»?
— Только то, что корабль принадлежал Эсе Хаскету, назвавшему его именем Дэвида Дарка, евангелического проповедника, — объяснил Эдвард. — И только то, что корабль выплыл из Салема во время страшного шторма и больше никто никогда не видел его. По крайней мере это сообщают исторические монографии. Они же сообщают и то, что любое наименьшее упоминание о корабле было уничтожено из всех реестров и корабельных журналов, а сам Эса Хаскет запретил людям даже вспоминать об этом. Отсюда следует, что корабль разбился вскоре после выхода из гавани Салема, затем придрейфовал назад в залив Салем под сильными порывами северо-восточного ветра и наконец утонул у устья пролива Грейнитхед.
Дуглас Эвелит втянул щеки и задумчиво посмотрел на нас.
— Этот корабль утонул более двухсот девяноста лет тому назад, — сказал он, старательно подбирая слова. — Так что скорее всего маловероятно, что от него осталось что-то, что стоит спасать, вы не считаете так?
— Вообще нет, если он действительно утонул там, где мы подозреваем, — возразил Эдвард. — На западной стороне пролива Грейнитхед дно покрыто очень редким илом, поэтому если «Дэвид Дарк» сохранился так же, как и подобные ему другие тонущие корабли того времени, в чем у нас нет причин сомневаться, то он осел в иле по самую ватерлинию, может, даже еще глубже, и в течение нескольких недель или месяцев погрузился в ил полностью.
— Ну и? — попросил его продолжать Дуглас Эвелит.
— Если мы правы, то «Дэвид Дарк» все еще находится там. Сохранившийся полностью по крайней мере в части нижней палубы. А это значит, что сохранился и его груз в трюме.
— Вы знаете, какой у него был груз на борту?
— Мы не уверены, — ответил Форрест. — Мы знаем только то, что жители Салема как можно скорее желали от этого избавиться и что это что-то вложили в специальный ящик или что-то в таком же роде.
— Мы уже более года погружаемся с аквалангом в этих местах, разыскивая корпус, — добавил Эдвард. — Я более чем уверен, что корабль затонул именно там. Я убежден в этом. Но если мы не найдем в документах какого-то указания, то мы можем его искать всю оставшуюся жизнь. Не стоит даже использовать эхо-зонд, пока мы не будем полностью уверены в том, что точно знаем местонахождение корабля. Там на дне лежит столько затонувших лодок и рыбачьих сетей, что мы непрерывно будем получать от эхо-зонда какие-то сигналы, и естественно, что каждый сигнал потребует очень тщательного изучения. Старый Эвелит во время речи Эдварда потягивал шерри, но когда Эдвард кончил, то поставил бокал на столик рядом с креслом и иронически фыркнул.
— Так, собственно, почему вы хотите найти корпус «Дэвида Дарка»? — спросил он всех нас. — Почему вам так срочно это понадобилось?
Я очень внимательно посмотрел на него.
— Вам известно, что находится, верно? — спросил я его. — Вы знаете, что находится в этом корпусе, и почему люди так хотели от этого избавиться?
Дуглас Эвелит смерил меня таким же внимательным взглядом и улыбнулся.
— Да, — признался он. — Я знаю, что там находится. И если вы сумеете меня убедить, что у вас имеется достаточно причин поднять корпус и если вы отдаете себе отчет в грозящей вам опасности, то я все расскажу вам.

21

Конечно же, у меня не было и понятия, знает ли на самом деле Дуглас Эвелит, какая тайна скрывается в корпусе «Дэвида Дарка». Но все же я не стрелял вслепую. Книги, находящиеся повсюду, однозначно свидетельствовали, что он интересовался историей и магией, а если он знал так много о первопоселенцах, заклинающих индейских духов, чтобы те помогли им пережить во враждебной среде, то существовали довольно большие шансы на то, что он знал также и о крушении «Дэвида Дарка».
Кроме того, никто иной, кроме Дугласа Эвелита, не мог знать положение корпуса. Этот хрупкий, сморщенный как обезьяна старичок был нашей единственной надеждой.
— Моя жена погибла в автомобильной катастрофе немного более месяца назад, — тихо начал я. — В последнее время она начала меня посещать. Это значит, что меня начал посещать ее дух. Не душа, если вам больше подходит это определение. Я разговаривал и с другими жителями Грейнитхед, которые недавно потеряли кого-то близкого, и открыл, что подобные явления не являются чем-то необычным в этих местах.
— Это все? — спросил старый Эвелит.
— А разве этого недостаточно? — удивился Эдвард.
— Это не все, — продолжал я. — Два дня назад пожилая дама, проживавшая на Вест Шор Роуд, была убита духом своего умершего мужа, а еще раньше несколько человек погибло при невыясненных до конца и ужасающих обстоятельствах. Мне кажется, что эти духи вообще не дружелюбны, так как посещают живых лишь за тем, чтобы увлечь их в страну мертвых.
Дуглас Эвелит приподнял седую кустистую бровь.
— Страна мертвых? — повторил он. — Кто говорил о стране мертвых?
— Моя жена, — ответил я. — Правду говоря, я видел ее снова прошедшей ночью. Я видел вчера множество духов, всех этих чертовых покойников с Кладбища Над Водой.
Эдвард перехватил мой взгляд и кивнул головой в знак того, что он теперь понимает, почему я так удивительно вел себя с утра. Дуглас Эвелит отклонился назад в кресле, опираясь локтями о поручни. Его перепончатые ладони лежали неподвижно, как лапы мертвого крокодила. Форрест откашлялся и завертелся на софе так, что заскрипела кожаная обивка.
— Вы говорите правду, — наконец заговорил Дуглас Эвелит.
— Конечно же, мы говорим правду, — запротестовал Форрест. — Наверно, ведь вы не думаете, что мы без причины ездили бы так далеко и мешали вам, пусть даже и предлагая в дар такой ценный старый пенал?
— Среди местных я считаюсь крайне подозрительной личностью, — заявил Дуглас Эвелит. — Меня считают колдуном, безумцем или воплощением сатаны. Потому я и запираю двери и потому держу собак и потому крайне недоверчиво отношусь к непрошенным гостям. В последний раз, когда я впустил в дом вроде бы четырех джентльменов, четыре года назад, они пытались меня избить, а мою библиотеку сжечь. И я, и библиотека уцелели только благодаря быстрому вмешательству Квамуса.
— Откуда вы знаете, что я говорю правду? — заинтересовался я.
— Ну что ж, многое на это указывает. Совпадает все, что вы говорите о Грейнитхед, а я уже издавна начал комбинировать эти явления с корпусом «Дэвида Дарка». Однако призраки, которых вы описываете, значительно более грозны и значительно более жизнеспособны, чем когда-либо до этого. Вы также говорили о стране мертвых, хотя и не могли знать, что именно это выражение связано с историей «Дэвида Дарка», разве что вы провели фундаментальное и тщательное исследование исключительно с этой целью, чтобы выдумать такую ужасную шутку.
— Так вы знаете, почему эти духи сейчас намного более грозны, чем до этого? — спросил Эдвард.
Дуглас Эвелит задумчиво протер рукой заросший седой щетиной подбородок.
— Возможны разнообразные объяснения. По сути дела трудно что-то сказать на эту тему, пока груз «Дэвида Дарка» не будет поднят на поверхность и не исследован. Но вы правы: источник влияния, воздействующего на умерших из Грейнитхеда — это большой медный ящик, который в этом рейсе представлял единственный груз «Дэвида Дарка». Может, ящик подвергся, наконец, коррозии до такой степени, что влияние вырвалось из него наружу.
— Какое влияние? — спросил Форрест.
Старый Эвелит поднялся из кресла и жестом позвал нас.
— Едва ли пара человек знала, что тогда произошло, и все эти люди должны были поклясться, что они сохранят тайну. Позже, как вы знаете, Эса Хаскет приказал, чтобы убрали любое упоминание о «Дэвиде Дарке» из всех корабельных журналов, газет и афиш. Только благодаря корабельным реестрам, которые велись в Бостоне и в Мехико-Сити, которые сохранились до наших времен, мы знаем о существовании этого корабля. Существует несколько рисунков, представляющих «Дэвида Дарка»; хотя все они, наверняка, были скопированы с одного и того же эскиза, выполненного в 1698 году. Кажется, что я недавно продал довольно плохую акварель с «Дэвидом Дарком», вернее, копию единственного оригинала эскиза.
— Это я купил эту акварель у Эндикотта, — прервал я его.
— Вы? Ах, это к удаче. Сколько вы за акварель заплатили?
— Пятьдесят долларов.
— Она, конечно, не стоила больше пяти. Наверняка, она была написана даже не в то время.
— Вроде бы ты великолепно в этом разбираешься, — ткнул меня пальцами под ребра Форрест, а я сделал отчаянную мину.
— Дуглас Эвелит провел рукой вдоль корешков книг, выбрал тонкий том в сером переплете и положил его на библиотечный стол.
— Это не оригинал, — заявил он. — Оригинал вероятнее всего исчез или сгорел много лет назад. Но кто-то был настолько предусмотрителен, что сделал точную копию, включая рисунки, которая как раз лежит перед вами. Эта копия была сделана в 1825 году, однако неизвестно, кто ее сделал и зачем. Мой пра-прадед, Джозеф Корлит, купил копию у одной вдовы в Динс Корнерс; внутри у нее имеется следующее замечание, написанное его почерком: «Это, наконец, все объясняет, сказал я Сьюэллу». Вот, смотрите, именно этот листик. Вы видите дату? 1831 год.
— А известно ли, кто написал оригинал? — спросил Эдвард.
— О, да. Это частный дневник майора Натаниеля Салтонстолла из Хейверхилл. Салтонстолл был одним из судей в процессах ведьм в Салеме. Может, вы помните, что именно судья Салтонстолл первым усомнился в правдивости признаний свидетелей и предпочел скорее уйти в отставку со своего поста, чем дальше исполнять свои функции. По сути же дела он был унижен и разъярен до такой степени, что лично провел следствие по делу «Великого Безумия», как назвали позже охоту на ведьм. Его дневник содержит единственный полный и относительно подробный отчет об интересующих нас событиях.
Дуглас Эвелит перевернул пару страниц дневника и провел выцветшим ногтем по строчкам наклонного почерка девятнадцатого века.
— Салтонстолл поселился в Салеме только зимой 1691 года. Перед этим он жил вместе с женой и семьей в Акушнет, в Нью-Бедфорде, поэтому он не знал ничего о событиях, которые опередили гонения на ведьм из Салема.
Затем Дуглас Эвелит прочел нам содержащийся в дневнике отчет о процессах ведьм в Салеме. «Великое Безумие», как называл их судья Салтонстолл, началось в 1689 году, согласно версии, преподнесенной во многих исторических книгах. Согласно этой версии, в Салем прибыл торговец по имени Самуэль Перрис, который решил сменить профессию и принял духовный сан. 19 октября 1698 года он принял пост первого пастора Салема. Перрис привез с собой двух рабов из Западных Индий, мужчину по имени Джон Индус и его жену Титубу. Оба могли ворожить по руке, предсказывать будущее и показывать картежные фокусы. Они охотно забавляли местных детей россказнями о чарах и колдуньях. Однако, из-за этой болтовни дети стали удивительно себя вести — или притворялись, что кто-то сглазил их, или подвергались детской истерии. Во всяком случае, на них нападали ужасные приступы, они кричали, испытывали спазмы и катались по земле. Доктор Григгс, местный врач, исследовал «больных» детей и сразу же заявил, что они околдованы.
Перепуганный преподобный Перрис пригласил духовных со всей округи в свой дом на целодневный пост и молитвы. Эти духовные ассистировали ему на пытках, каким подвергали «больных» детей. Когда они увидели, что дети вырываются и визжат, то они подтвердили диагноз врача: на детей, несомненно, был брошен сглаз.
Следующий вопрос был таков: а кто же их околдовал? Во время интенсивного прослушивания дети давали три имени: «Гуд», «Осборн» и «Титуба».
Так первого марта, в присутствии Джона Готорна и Динатана Корвина, двух наивысших по рангу судей в Салеме, Сара Гуд, Сара Осборн и Титуба были обвинены в чарах. Сара Гуд, несчастная женщина, обладающая немногим количеством друзей, решительно отказалась от всего, но дети визжали и кричали от ее вида, поэтому ее быстро признали виновной. Сара Осборн была насильно приведена в суд, хотя она еще не встала после тяжелых родов; когда же она появилась, дети стали испытывать спазм, поэтому в ее возражения не поверили. Титуба, предрассудочная и запуганная, сама призналась, что сдалась на нашептывания Сатаны и что она и другие обвиненные летали по воздуху на метлах. Этого было достаточно в качестве доказательства: всех трех женщин тут же заковали в цепи и бросили в подвал.
«Вольные» дети продолжали обвинения. Восьмидесятидвухлетний Джордж Якобс, благородно выглядящий, седой как лунь старец, следующими словами ответил на обвинения в том, что он колдун: «Вы обвиняете меня, что я колдун. Вы с таким же успехом можете заявлять, что я мышелов. Я не сделал за свою жизнь ничего плохого». Джордж Якобс тоже был признан виновным и брошен в подвал.
Расправа началась и длилась все лето 1692 года в атмосфере нарастающего напряжения и истерии. Вся деревушка Салем, казалась, охваченной горячкой «охоты на ведьм». В будущие года поселяне часто вспоминали этот период как «злой сон» или «кошмар», от которого они не могли прийти в себя.
Тринадцать женщин и шестеро мужчин — повешено на Виселичном Холме — первой жертвой была Бриджет Бишоп, казненная десятого июня, последней — Мари Паркер, Казненная двадцать второго сентября. Точнее говоря, 22 сентября было повешено восемь ведьм и колдунов. Когда их тела болтались в воздухе, преподобный Нурс заметил: «Что же, это грустное зрелище, восемь висельников, танцующих на виселице».
Однако, два дня назад произошла казнь такая жестокая, что потрясенные жители Салема начали пробуждаться от своего «Великого Безумия». Старый Жюль Кори из Салем Фарм не одобрил поведение «больных» детей. Его вызвали на суд, но он не хотел ничего говорить. Трижды его вызывали перед лицом судьи, и трижды Кори отказывался давать показания. Его забрали на пустое поле между кварталами кладбища на улицах Браун и Говард, раздели догола, заставили лечь на спину, после чего на его тело начали устанавливать тяжести. По мере того, как тяжести увеличивались, язык Кори высовывался изо рта, а шериф своей тростью вталкивал его назад. Кори был первым гражданином Новой Англии, к которому применили староанглийскую казнь раздавливая до смерти.
Судья Салтонстолл писал: «Кажется, что как будто буря утихла, наконец, а люди пробудились от сна. Никогда до сих пор в истории я не видел такой быстрой, неожиданной и полной смены чувств.» Казней больше не было, а в мае следующего года все обвиняемые, ожидавшие процесса, были освобождены.
Но отчет судьи Салтонстолла не кончался на этом. Он писал дальше: «Меня мучило любопытство, а как же это Безумие началось и почему оно ушло так неожиданно. Действительно ли дети болели или злобно подшутили над нами? И стал я сам разыскивать правду об этих несчастных случаях, и со значительной помощью Майкаха Берроуза, который у Эсы Хаскета был секретарем, я собрал вести столь же необычные, сколь и страшные, но за истинность и актуальность которых готов своим словом ручаться.»
Дуглас Эвелит позвонил в маленький серебряный колокольчик, и появился индеец-слуга, Квамус. Квамус смерил нас взглядом, но равнодушным, однако Эвелит раньше дал нам понять, что индеец мог бы легко сбросить нас со ступеней или поломать нам кости.
— Квамус, — заговорил Эвелит, — эти джентльмены останутся на ленч. Достаточно холодного паштета. Принеси, пожалуйста, и бутылку Пуильи Фьюм, нет, две бутылки, и поставь их в ведерко с водой.
— Да, сэр.
— Квамус…
— Да, сэр?
— Эти джентльмены приехали, чтобы поговорить о «Дэвиде Дарке». Их визит может иметь для нас очень большое значение.
— Да, сэр. Понимаю, сэр.
Квамус вышел, а старый Эвелит придвинул к себе одно из высоких кресел и воссел на нем.
— Прошу вас, садитесь, — поощрил он нас. — Последняя часть дневника Салтонстолла крайне интересна, но не совсем упорядочена, потому я лучше сам расскажу вам об этих событиях. Если хотите, можете сделать копию этих страниц, особенно тех, которые вас заинтересуют; но если бы вы сами пытались расшифровать записки судьи Салтонстолла, то опасаюсь, что это заняло бы у вас крайне много времени, так же, как и у меня.
Мы все придвинули кресла, а Дуглас Эвелит поставил локти на стоящий между нами стол и, поглядывая на нас по очереди, начал рассказ. Я никогда не забуду этого часа в библиотеке Эвелита, когда я слушал таинственную историю «Дэвида Дарка». У меня было впечатление, что я был вырван из современного мира и перенесен в семнадцатый век, когда люди верили в дьяволов, колдуний и оборотней. Снаружи постепенно стихал дождь, через витражные стекла в комнату заглянули бледные лучи солнца и осветили нас светом, который, казался, таким же старым, как и услышанный рассказ.
— События, имевшие место с Салеме летом 1692 года, начались не от мистера Перриса, как об этом твердят новейшие исторические книги, а значительно раньше, от Дэвида Иттэя Дарка, который был пламенным проповедником и жил вначале в Нью-Данвич, а потом в Милл Понд, неподалеку от деревни Салем.
Согласно описаниям свидетелей, видевших его, Дэвид Дарк был высоким мрачным мужчиной с длинными, черными, сальными волосами, достигающими до плеч. Он глубоко верил, что каждый человек должен вести добродетельную, идеальную жизнь, прежде чем вообще иметь право заботиться о месте на небе, поэтому его прихожане должны были быть готовы к тому, что почти наверняка они попадут на целую вечность в ад. В марте 1682 года Дэвид Дарк заявил своей пастве, что на поле за Динс Корнерс он встретился с Сатаной, собственной персоной, и что Сатана дал ему пергамент, на котором были выжжены имена всех крестьян из Салема, приговоренных на вечное проклятие. Конечно же, это произвело огромное впечатление на поведение упомянутых лиц. Судья Салтонстолл отметил, что годы 1682 и 1683 были «крайне моральными годами» в Салеме и окрестных поселениях.
— Вы думаете, что он на самом деле увидел Сатану или что-то в этом роде? — спросил Эвелита Эдвард.
— Судья Салтонстолл проводил следствие по этому делу, — ответил Дуглас Эвелит. — Он узнал только, что Дэвид Дарк в предшествующем этому событию году подружился с несколькими индейцами из племени Наррагансетов, а особенно с одним из них, который в своем племени считался наибольшим из живущих чудотворцем и шаманом. Судья не был склонен делать поспешные выводы; он предпочитал представлять полный и точный перечень фактов. Однако все же он выразил сдержанное мнение, что возможно, что эти Дэвид Дарк и индейский шаман вызвали духа, и что одно из древних и злых индейских божеств Дарк мог принять за Сатану или кого-то из помощников Сатаны.
Темноволосая девушка по имени Энид вошла снова в библиотеку, неся серебряный поднос с хрустальным графином, и спросила, нет ли у нас желания выпить еще по одному бокалу шерри. Я лично мечтал о тройной порции виски, но принял и шерри с большой благодарностью.
— В годы 1683 — 1689 очень мало что было слышно о Дэвиде Дарке, — продолжал Дуглас Эвелит. — Видимо, он на какое-то время отказался от обязанностей пастыря и посвятил себя учебе. Ни у кого не было и представления, что именно изучал Дэвид Дарк, но судья Салтонстолл отметил, что по ночам над его домом был виден свет на небе, а окрестные жители не приближались к лесу, окружающему его усадьбу, поскольку оттуда доносился вой неизвестных бестий.
Однако в 1689 году Дэвид Дарк появился снова и начал провозглашать проповеди, нередко в церкви в центре Салема. После одной особенно пламенной проповеди к нему подошел купец Эса Хаскет, на которого слово Дарка произвели большое впечатление. Хаскет, который сам был своего рода религиозным маньяком, заявил Дарку, что они оба должны начать кампанию за исправление морали и мыслей жителей Салема.
В этом месте в записи включено признание Майкаха Берроуза. Майках Берроуз работал у Эсы Хаскета пятнадцать лет и принадлежал к его наиболее доверенным помощникам. Потому он и присутствовал при разговоре, во время которого Дэвид Дарк предложил Хаскету послать в Мексику корабль для очень особенной цели.
— В Мексику? — повторил Эдвард. — Но что имеет все это общего с Мексикой?
— Мексика является центральным и ключевым пунктом во всей истории «Дэвида Дарка», — ответил Дуглас Эвелит. — Потому что все духи и демоны, которых Дэвид Дарк заклинал в своей усадьбе Милл Понд, служили грозному демону на всем американском континенте. Я говорю о живом скелете, которому отдавали почести ацтеки на острове Теночтитлан, затем Мехико Сити. Как Дэвид Дарк узнал об этом демоне, этого судья Салтонстолл не объясняет, но очень правдоподобно, что ему сказал о нем шаман Наррагансетов. Во всяком случае Дэвид Дарк убедил Эсу Хаскета, что необходимо послать в Мехико Сити экспедицию, найти остатки демона и привезти их в Салем, чтобы напугать и заставить к послушанию местное население. Именно так использовали этого демона сами Ацтеки — чтобы склонить религиозных отступников отдавать почести Кетцалькоатлю.
— Но в те же времена, наверняка, в Мехико Сити правили испанцы, — вмешался Форрест. Ведь когда Кортес покорил ацтеков? В 1520 году, так?
— В 1519 году, — поправил его Дуглас Эвелит. Но вы должны помнить, что Ацтеки были великолепно организованным народом. Еще задолго до того, как Кортес добрался до острова Теночтитлан, живой скелет был вывезен из города по дороге, соединяющей остров с сушей, и скрытой на склонах вулкана Икстакивуатль. Снова судья Салтонстолл не смог объяснить, как Дэвид Дарк узнал об этом, но Дарк выезжал из Салема несколько раз в этот период, с 1683 по 1689 годы, значит очень возможно, что он ездил в Мексику. Он мог встретиться с каким-то из потомков Ацтекских жрецов, которые из поколения в поколение охраняли демона от испанских захватчиков, и мог заключить с ним договор, чтобы они тайно перевезли демона из Мексики в Массачусетс. С другой стороны, он мог просто приказать убить их вместо того, чтобы убеждать их в своем проекте. Так считает судья Салтонстолл.
— Значит, Эса Хаскет все же выслал корабль, чтобы привезти демона в Салем? — уверился Эдвард.
— Именно так и было. Корабль назывался «Арабелла» и повсюду этот корабль считался одним из лучших кораблей, плавающих в Салеме. Командовал этим рейсом Дэвид Дарк, а капитаном был Чарльз Фиск, старший брат Томаса Фиска, исполняющего позже функцию судьи в процессах ведьм.
«Арабелла» исчезла почти на год, а когда, наконец, вернулась, экипаж не хотел ничего говорить об этом рейсе, и даже Дэвид Дарк выглядел пришибленным. Все постарели, что отметил судья Салтонстолл, а в течение последующего года из экипажа в 70 человек умерло 31 человек от болезней, несчастных случаев или горячки. Таинственный груз «Арабеллы» выносило шесть человек, которые были для этой цели привезены из Бостона и получили за работу тройное вознаграждение. Затем груз фургоном перевезли в дом Дэвида Дарка в Милл Понд.
Вначале ничего не происходило. Дэвид Дарк несколько раз посещал Эсу Хаскета в его кабинете и утверждал, что демон кажется погруженным в летаргию или просто мертвым. Может, Ацтекские жрецы соврали ему, может, это вообще был не демон, а только скелет какого-то исключительно высокого человека. Хаскет, который вначале загорелся этой идеей, да так, что переименовал «Арабеллу» в «Дэвида Дарка», начал сомневаться в успехе этого мероприятия и жалеть о деньгах, которые потерял, выслав «Арабеллу» и ее экипаж на целый год в Мексику. Прежде всего он начал подозревать, что Дэвид Дарк просто сумасшедший. Майках Берроуз подслушал разговор Эсы Хаскета с доктором Григгсом, в котором тот высказал подозрение, что Дарк «безумен или свихнулся».
Однако весной 1691 года начали в окрестностях Салема твориться удивительные вещи. Несколько человек твердило, что видели своих умерших родных, гуляющих по улицам деревни посреди ночи, или слышали их голоса. Один мужчина проснулся ночью и увидел рядом с ложем свою умершую мать. Он был так перепуган, что выскочил через дымоход в потолке, скатился по крутой крыше на землю и сломал себе ногу, но к счастью, не получил никаких других повреждений.
Я склонился через стол.
— Как описывали вид этих умерших? Напоминали ли они духов или мерцающие огни?
Дуглас Эвелит нашел соответствующий абзац в книжке и повернул ее так, чтобы я сам мог прочесть, что там было написано.
«Утром 2 апреля 1691 года Господнего Уильям Сойер посетил преподобного Бойеса и сказал ему, какого великого страха он натерпелся, узрев в белый день на улице Святого Петра своего умершего брата Генри, который преградил ему дорогу и стал молить, чтобы Сойер пошел за ним, иначе, якобы, Генри и после смерти не будет знать покоя. Уильям Сойер убежал что было сил, великим страхом охваченный, и признал преподобному Нурсу, что брат явился пред ним в телесном облике, якобы живой.»
Я подсунул книгу Эдварду.
— Видишь, насколько сильно было тогда влияние? Умершие могли появляться при дневном свете и выглядеть так же естественно, как и живые люди.
— Это еще не все, — продолжал Дуглас Эвелит. — Мертвые начали охотится на живых. Хотя официальные исторические источники сообщают, что летом 1691 года в Салеме взорвалась эпидемия дифтерита, в действительности крестьяне похищались из домов духами своих умерших родственников и убивали самыми различными, необычными, ритуальными способами. Труп самого Патнема, выпотрошенный, как свиная туша, был найден на крыше его дома, распятый на гребне крыши, подальше от окон и лестниц. Джон Исти был набит на мачту, поставленную на деревенском рынке, хотя для этого жертву нужно было поднять на высоту в семьдесят футов. Конечно же, крестьяне впали в панику, хотя Дэвид Дарк выступил перед ними в своей наиболее драматической проповеди и провещал перед ними, что они оскорбили Бога и за это их встретила кара.
Эса же Хаскет пришел к выводу, что мера перебралась. Ночью он увидел дух своей умершей сестры Одри и перепугался, что и его встретит такая же кошмарная судьба. Он приказал Дарку уничтожить демона, угрожая, что он иначе выявит всю правду, а тогда разъяренные жители Салема, несомненно, разорвут Дарка на куски.
Дарк, однако, уже не мог справиться с мощью, которую он доставил сюда из Теночтитлана. Когда он пытался зарубить демона топором, то был тут же убит. Согласно признаний свидетеля этого, неграмотного слуги, Дарк взорвался в тучи крови и внутренностей.
После смерти Дарка на какое-то время в Салеме наступил хаос. Судья Салтонстолл отметил, что «в полдень наступили сумерки», а многих умерших хоронили в море, опасаясь, что они будут вставать из гробов и убивать своих живых друзей и родственников. Однако осенью 1691 года замешательство прекратилось так же неожиданно, как и началось, и до конца года в деревне Салем было спокойно.
А это время, как позже открыл судья Салтонстолл, в усадьбе Дэвида Дарка появился индейский шаман из племени Наррагансетов, тот самый, который научил Дэвида Дарка заклинать злых духов. Шаман наткнулся на демона из Мексики и хотя не смог его уничтожить, но бросил на него чары достаточно сильные, чтобы запутать его волю. Видимо, индеец хотел использовать демона в целях усиления своей власти над племенем и увеличении влияния на других шаманов. Он даже не отдавал себе отчета в том, какое опустошение творил демон среди крестьян Салема.
Но ни что не длиться вечно. Прежде, чем пришла весна, демон, видимо, нашел способ нарушить чары, брошенные на него шаманом. Видимо, между ними произошел бой, который частично ослабил демона, но в ходе этого боя шаман был жестоко искалечен. Демон попытался затем обрести власть над обитателями Салема и потому приманил в свое убежище трех маленьких девочек, которые выбрались на прогулку в окрестности Милл Понд: Энн Патнем, Мерси Льюис и Мэри Уолкотт.
Демон, наверняка, убил их, хотя судья Салтонстолл так никогда и не выяснил, как это случилось. Позже нашли их кости в неглубокой могиле в лесах неподалеку от дома Дэвида Дарка. Но духи этих девочек, если можно так сказать, вернулись в Салем и начали биться в истерике, кричать и визжать как сумасшедшие. Из-за этого девятнадцать честных людей было обвинено в чарах и повешено, а Виль Кори был покаран раздавливанием до смерти. Двадцать душ стало добычей демона в течение пары недель: великолепный пир!
— Но тогда почему эта история так внезапно прекратилась? — захотел узнать Эдвард.
Дуглас Эвелит допил шерри и стал вращать бокал в пальцах, как будто не в силах решить, не налить ли себе очередную порцию.
— Кончилось, поскольку Эса Хаскет увидел двух из этих девочек, Мерси Льюис и Мэри Уолкотт, как они шлялись по Салему очень рано утром. Хаскет не спал почти всю ночь, поскольку следил за разгрузкой ценного транспорта с индиго. Увидев девочек, он остановился и спросил их, что они делают в такое раннее время. Они же, согласно слов судьи Салтонстолла, только «посмотрели глазами, пылающими голубым, и заворчали, как будто волчицы, чем отпугнули его от себя». Хаскет начал тогда подозревать, что демон Дэвида Дарка снова стал активным, так что он решил посетить заброшенную усадьбу вместе со своим другом-пастором и проверить, что там творится.
Увидев, что творится в доме Дарка, они безгранично перепугались. Сейчас я прочту вам этот отрывок из дневника Салтонстолла:
«Едва пробило пару минут после третьего часа, потому-то невзирая на раннее время покрылись темнотой, когда благородный Эса Хаскет и преподобный Роджер Корнуолл приближались к дому святой памяти Дэвида Дарка. Согласно слов Майкаха Берроуза, которому позже благородный Хаскет все описал, преподобный Корнуолл, показывая крайнюю слабость, остановился у изгороди, что окружала владения Дарка, и не хотел ни шагу дальше ступить, но все же благородный Хаскет склонил его идти дальше, и два смельчака, наконец, предстали перед домом. Какой-то туман прикрывал окна, когда благородный Хаскет замыслил выломать двери, что и сделал при помощи топора. Что узрели внутри его глаза, того благородный Хаскет не соглашался иначе рассказывать, как только крайне описательно, но все же Майках Берроуз понимал, что ужасная вонь гнили наполнила жилище, отчего как благородный Хаскет, так и преподобный Корнуолл чуть было сознания не потеряли, а придя все же в себя, узрели в темноте огромный и страшный Скелет. „Белый как кость, — сказал благородный Хаскет, — и весь в натуральных пропорциях, лишь в несколько раз дольше человека и живой“. На ребрах же Скелета как охотничьи трофеи висели жабы, куры и козьи кишки, а на суставах пальцев Скелета насажены были звериные черепа. Но все же самым худшим была медная миска, которая стояла перед ним на земле, кучей наполненная какими-то темными и кровавыми венами. Благородный Хаскет и преподобный Корнуолл с отвращением и тревогой посмотрели на это ужасное зрелище, Скелет же погрузил руку в миску и, подняв кровавый кусок, показал им; тут благородный Хаскет понял, что смотрит на миску с сердцами человеческими, которые Скелет забрал у мужей и жен, повешенных в дни „Великого Безумия“…»
Дуглас Эвелит перевернул последние страницы черной книги.
— Эса Хаскет понял полностью размеры горя и несчастья, которые он вызвал на Салем. Он был достаточно быстр, чтобы понять, что процессы ведьм это только начало. Демон, видимо, черпал силы из тел убитых зверей и человеческих сердец, а к тому же использовал мертвых, у которых уже забрал сердца, чтобы те приводили к нему новых жертв. Истерия «Великого Безумия» нарастала, и Хаскет предвидел, что придет тот день, когда весь мир погрузится в темноту, а умершие будут гоняться за живыми.
— Так потому-то и кладбище на берегу у Грейнитхед называли раньше «Странствующим Кладбищем»? — вмешался я.
— Точно, — признал Дуглас Эвелит. — Но проклятие упало на Грейнитхед лишь позднее, когда Эса Хаскет решил раз и навсегда избавить Салем от демона.
— А как же? — заинтересовался Эдвард. — Ведь демон, наверняка, был слишком могуч, чтобы не опасаться экзорцизмов?
Хаскет нашел шамана из племени Наррагансетов и подкупил его. Он обещал шаману большую сумму денег, если шаман обезвредит демона настолько, чтобы его можно было загрузить на корабль и вывезти как можно дальше от Салема. С самого начала индеец не хотел об этом и слышать, поскольку во время последней схватки с демоном получил тяжелые раны. Хаскет однако повысил цену до почти тысячи фунтов в золоте, и шаман не смог отказаться от соблазна. Он знал по крайней мере одно: демон чувствителен к холоду. Это владыка страны умерших, бог огня, наивысший специалист по адским мукам. А по сути дела тело после смерти так быстро теряет тепло именно потому, что этот демон высасывает из трупа энергию и питается ей. Потому также умерших, восставших из гробов, можно узнать по тому, что в них нет ни капли тепла. Из их тел высосали остатки энергии, чтобы поддерживать силы ужасающего владыки страны мертвых.
Индейский шаман предложил Хаскету стреножить демона в доме Дэвида Дарка с помощью двадцати или тридцати фургонов со льдом, которые следует затолкнуть внутрь через двери и окна. Затем демона надо запереть в большом плотном ящике, также выложенном льдом, загрузить его на судно и перевезти как можно быстрее на север, в Баффин Бей, и там бросить ящик в море. Хаскет согласился, поскольку не было видно иного выхода. Этот план реализовали в конце октября, когда «Дэвид Дарк» был поспешно приспособлен к перевозу такого опасного груза. Хоть перед домом Дэвида Дарка были раздавлены две лошади, и трое мужчин было ослеплено, шаман при помощи заклятий смог сдержать демона достаточно долго, чтобы люди успели топорами и ломами выбить окна и двери и забросить лед в помещение, где пребывал демон. Темной ночью гигантский скелет был вынесен из дома и помещен в сделанный специально для этой цели медный ящик. В ящик вложили еще больше льда, после чего ящик закрыли и залудили медным покрытием. Через специальное стекло можно было видеть, нужно ли еще добавлять льда. Майках Берроуз лично принимал в этом участие, так же как и каждый, кто пользовался доверием Хаскета.
Поимка демона стоила жизни тридцати человек и многих сотен фунтов. В течение часа медный ящик был в тайне загружен на борт «Дэвида Дарка», и капитан корабля объявил, что корабль готов отправиться в плавание. Но когда гребцы вывели корабль с пристани, налетел сильный противоположный ветер, и даже в заливе море начало бурлить. Капитан сообщил, что предпочел бы вернуться и переждать шторм, но Хаскет боялся, что демон, оставленный на целую ночь на палубе, может вырваться на свободу, и потому приказал, чтобы «Дэвид Дарк» плыл дальше любой ценой.
Ну что же, остальное вы знаете. «Дэвид Дарк» был выведен на веслах из пролива Грейнитхед. Он собирался плыть как можно дальше на юго-восток в надежде, что когда буря утихнет, то он сможет обогнуть Новую Шотландию с севера и взять курс на Новую Финляндию и Лабрадор. Но из-за сильного ветра или благодаря демону, корабль продрейфовал назад в пролив Салем и затонул где-то у западного берега полуострова Грейнитхед.
— Были ли какие-нибудь свидетели происшествия? — спросил я. — Видел ли кто-то это с берега?
— Нет, — ответил Дуглас Эвелит. Он захлопнул книгу и положил на нее обе руки хищным жестом, как будто кот, удерживающий дохлую мышь. — Но кто-то из экипажа все же мог спастись. И именно этот единственный человек, который все это пережил, доставил мне указания касательно места, где примерно затонул «Дэвид Дарк».
— Разве кто-то пережил это кораблекрушение? — недоверчиво спросил Эдвард.
Дуглас Эвелит с нажимом поднял палец.
— Я сказал только, что существует такая возможность. Но три или четыре года тому назад, когда я читал дневник семьи Эмери из Грейнитхед, — как вы знаете, эта семья производила навигационные документы — я наткнулся на удивительное упоминание, касающееся «мужчины с дикими глазами», которого прадед Рэндольфа Эмери нашел на побережье Грейнитхед, «наполовину утонувшим», осенью 1691 года. Этот дневник, дневник семьи Эмери, писался в годы 1881-1885, так что трудно сказать, в какой степени эта история правдива. Но прадед Рэндольфа Эмери использовал рассказ о «мужчине с дикими глазами», чтобы поучать своих потомков, как они могут устанавливать свое положение на море согласно ближайшим навигационным знакам, видимым на суше, поскольку «мужчина с дикими глазами» твердил, что его корабль затонул не далее четверти мили от берега, спасавшийся же, ухватившись за сломанную балку, очутился на милости обезумевших волн, но он мог определить свое положение на основании навигационных знаков, которые он заметил сквозь туман. Слева с северной стороны он видел морской маяк на восточном краю острова Уинтер, находящийся на одной линии с морским маяком на восточном берегу Джунипер Пойнт. Увлеченный течением прилива и сносимый в сторону побережья, он видел перед собой высокое дерево, которое моряки прозвали Несчастной Девицей, поскольку искривленный ствол дерева напоминал стиснутые женские бедра, а распростертые ветки казались протянутыми руками. Спасшийся видел верхушку этого дерева, находящуюся на одном уровне с вершиной Холма Квакеров. Конечно же, дерева «Несчастная Девица» уже давно нет, но можно достаточно точно установить, где росло это дерево, на основе гравюр и картин залива Салем и побережья Грейнитхед, написанных в те времена. Значит… достаточно знаний основ тригонометрии, чтобы установить, где затонул «Дэвид Дарк».
— Но если вы все это знали, то почему же до сих пор ничего не сделали? — спросил Эдвард.
— Уважаемый мистер, разве вы считаете меня таким глупцом? — ответил Дуглас Эвелит. — У меня не было ни денег, ни нужного оборудования, а к тому же я уже слишком стар, чтобы лично направиться на поиски корпуса, который, вероятнее всего, уже давно сгнил. Но несмотря на все это, я не хотел бы обнародовать мое открытие ввиду отсутствия законодательства, регулирующего право собственности на исторические корпуса. Если бы я объявил о положении «Дэвида Дарка», то тут же бы появилась свора свихнувшихся любителей нырять, искателей памятников, вандалов и обычных профессиональных преступников. Если там на дне есть что-то ценное, я не собираюсь допустить того, чтобы оно попало в лапы безграмотных и преступников.
— Наверно вы правы, — улыбнулся Эдвард — Это же самое делали в Англии, помните? Притворялись, что ныряют за «Ройял Джорджем», в то время, как в действительности искали «Мэри Роуз». Это был единственный способ надуть любителей сувениров. Торговцы же взорвали бы корпус динамитом, чтобы добыть для себя корабельные орудия из бронзы.
Дуглас Эвелит кивнул Энид и попросил ее охрипшим голосом:
— Принеси, пожалуйста, нам карту из столика, хорошо?
— Энид — ваша внучка? — спросил Форрест, когда девушка вышла за картой.
Дуглас Эвелит вытаращил на него глаза.
— Моя внучка? — повторил он таким тоном, как будто был застигнут врасплох вопросом.
Форрест побагровел от смущения.
— Извините, — пробурчал он. — Я только так подумал.
Старый Эвелит кивнул головой, но так и не ответил, кем на самом деле была для него Энид. Служанкой? Любовницей? Подругой? Собственно, это было не наше дело, но несмотря на все мы умирали от любопытства.
— Пожалуйста, — сказала Энид. Она принесла большую карту побережья вокруг залива Салем и разложила ее на столе. Мне снова подмигнули темно-красные соски, просвечивая сквозь туго натянутую черную ткань: удивительно возбуждающее, но одновременно и беспокоящее зрелище. Энид подхватила мой взгляд и посмотрела мне прямо в глаза без улыбки и без тени симпатии. В бледных лучах солнца ее волосы блестели, как черная диадема.
Дуглас Эвелит вытащил из ящика стола большой лист кальки, на котором уже были нанесены ориентировочные точки и координаты. Он наложил кальку на карту, правда, только он знал, как их нужно наложить друг на друга, поэтому и карта, и калька были бесполезны для кого-то другого. Одна координата вела через вершину Джунипер Пойнт, выдвинутый наиболее к югу край острова Хинтер, другая пересекала Холм Квакеров, деля мой дом ровно на две части. Около 420 метров от берега большое «Х» обозначало место, где, вероятно, затонул «Дэвид Дарк» почти триста лет тому назад.
Эдвард бросил на меня взволнованный взгляд. «Х» находился не далее, чем в двухстах пятидесяти метрах к юго-западу от места, где мы проводили поиски вчера утром. Но в этих мутных, илистых, беспокойных водах двести пятьдесят метров в равной мере могли означать и милю.
Дуглас Эвелит наблюдал за нами со скрытым весельем. Потом он сложил карту, отодвинул ее и кинул кальку назад в ящик стола.
— Вы можете получить эту информацию при нескольких условиях, — заявил он. — Во-первых, если вы никогда не упомяните моего имени в связи с этим делом. Во-вторых, если будете меня информировать о ходе работ и покажете мне все, что вытяните из воды, любую мелочь. В-третьих, и самое важное, если вы найдете этот медный ящик, в котором якобы заключен демон, то не откроете его, а немедленно запакуете его в лед и доставите сюда в грузовике-холодильнике.
— Вы хотите, чтобы мы привезли ящик вам?
— А вы считаете, что вы сами справитесь? — бросил Дуглас Эвелит. — Если это чудовище действительно проснулось и вернуло себе старую ужасающую мощь, то сможете ли вы дать ему то, чего демон желает?
— Не нравится мне все это, — буркнул Форрест.
Но Эдвард поспешно сказал:
— В принципе я не имею ничего против этого, при условии, что уже мы будем иметь свободный доступ к этому созданию, когда его перевезем сюда. Мы собираемся провести все возможные тесты, обычные и паранормальные. Анализ костной структуры, установление возраста изотопов радиоактивного углерода, рентген, просвечивание ультрафиолетом. Потом мы, возможно, захотим провести тест на кинетическую энергию и исследовать восприимчивость на гипноз.
Дуглас Эвелит подумал об этом, потом пожал плечами.
— Как вам будет угодно, если только не превратите мой дом в опытный полигон.
— Я хочу с вами быть совершенно искренним, — выдавил Эдвард. — Нам все еще не хватает денег. Прежде всего, нам нужно локализовать этот корпус. Затем будет нужно полностью очистить его от ила, собрать и каталогизировать все отломавшиеся куски и установить, какие фрагменты корпуса дадут себя вытащить на поверхность без всякого ущерба для себя. Наконец, нам нужно будет нанять три большие баржи, несколько понтонов и плавучий ножничный подъемный кран. Так что нужно считать, что потребуется не менее пяти-шести миллионов долларов, и все это только начало.
— Это значит, что, наверняка, пройдет достаточно времени, чем вы сможете вытянуть корпус на дневной свет?
— Вот именно. Уже, наверняка, мы не сможем вытянуть его на следующей неделе, даже если сможем точно локализовать.
Дуглас Эвелит снял очки.
— Что ж, очень жаль, — со вздохом сказал он. — Чем дольше будет происходить вся ваша подготовка, тем меньше у меня шансов дождаться окончания работ.
— Так разве вы на самом деле так желаете предстать лицом к лицу с ацтекским демоном? — прямо спросил я его.
Старый Эвелит презрительно фыркнул.
— Владыка Митклампы совсем не является обычным демоном, — поучил от меня.
— Митклампы?
— Вы не знали? Это мексиканское название страны мертвых.
— Так может, вам известно, и как зовут этого демона? — спросил Эдвард.
— Конечно. Владыка Митклампы упомянут еще в «Кодекс Ватиканус А», который был написан гаитянскими монахами в шестнадцатом веке. В нем даже находится иллюстрация, изображающая его, как он выныривает из ночной темноты головой вперед, как будто паук, спускающийся по паутине, чтобы схватить и опутать души живых. Он обладает властью над всеми ацтекскими демонами подземного мира, включая даже Тескатлипоку, или «дымящееся зеркало», и он один-единственный, кроме Тонакатекутли, владыки солнца, имеет право носить корону. Мы всегда представляли его с совой, трупом и сосудом, полным людских сердец, которые являются его главной пищей. А зовут его Миктантекутли.
Мороз пробежал у меня по спине. Я быстро посмотрел на Эдварда и повторил:
— Миктантекутли.
— Да, — серьезно ответил Эдвард. — Мик зе Катлер. «Мик Ножовщик».

22

Я высадил моих товарищей рядом с домом Эдварда на улице Стори, а потом поехал прямо в городской госпиталь Салема. Это был комплекс серых приземистых бетонных блоков, рядом с аллеей Джефферсона, неподалеку от Милл Понд, где когда-то жил Дэвид Дарк. Небо посветлело, и бледный разреженный свет заходящего солнца отражался от луж на паркинге. Я прошел через подъезд к дверям госпиталя, засунув руки глубоко в карманы пиджака. Я только надеялся, что Констанс Бедфорд чувствует себя лучше. Я должен был запретить обоим входить в мой дом. Одного остережения не хватило. Теперь Констанс потеряла зрение и это была только моя вина.
Я нашел Уолтера в зале ожидания на третьем этаже. Он сидел, опустив голову, всматриваясь в отполированный виниловый пол. За ним на стене висела фотография Басиля Эда, представляющая пеликана. Уолтер не поднял взгляда, даже когда я сел рядом. Зазвенел мелодичный гонг, и соблазнительный голос телефонистки проворковал: «Доктора Моррея просят к белому телефону. Доктора Моррея просят к белому телефону».
— Уолтер? — обратился я.
Он поднял голову. Его глаза покраснели от усталости и от плача. Он выглядел намного более старо, и мне неожиданно припомнилось то Дуглас Эвелит рассказывал об экипаже «Арабеллы». Он открыл рот, но из пересохшего горла не вырвалось никакого звука.
— Есть ли какие-то известия? — спросил я его. — Чувствует ли себя Констанс лучше? Ты видел ее?
— Да, — ответил он. — Я видел ее.
— Ну и что?
— Теперь ей конечно же лучше.
Я хотел сказать ему что-то утешительное, но в то же мгновение осознал, что его голос звучит как-то неестественно, плоско и беззвучно, как будто бы он не говорил правду.
— Уолтер, — повторил я.
Неожиданно он схватил меня за руку и изо всех сил сжал ее.
— Ты опоздал, — сказал он. — Она умерла каких-то двадцать минут назад. Обширные повреждения черепа вследствие интенсивного холода. Не говоря уже о потрясении и физических повреждениях глаз и лица. Собственно, почти и не было никаких надежд.
— О Боже, Уолтер, мне так неприятно.
Он глубоко зачерпнул воздуха и вздохнул с грустью.
— У меня немного кружится в голове. Мне дали что-то для успокоения. Но все это так измучило меня, что у меня ни на что нет сил.
— Хочешь, чтобы я отвез тебя домой?
— Домой? — он вопросительно посмотрел на меня, как будто перестал понимать значение этого слова. «Дом» для него был лишь зданием, полным вещей, которые уже никому не принадлежат. Висящие рядами платья, которых уже некому одевать. Стоящие шеренгами туфли, хозяйка которых уже никогда не появится. Да и что делать одинокому мужчине с кучами косметики, рейтузов и бюстгальтеров? Наиболее же болезненное переживание после неожиданной смерти жены, как я сам убедился, это наведение порядка в ванной. Даже похороны — это мелочь в сравнении с уборкой ванной. Я стоял над корзиной для мусора, полной бутылочек от лака для ногтей, шампуня для волос, и выплакивал себе глаза.
— Ты не должен себя за это винить, — заговорил Уолтер. — Ты предупреждал меня достаточно выразительно. Мне просто как-то казалось… казалось, что Джейн будет дружелюбно настроена. По крайней мере к матери.
— Уолтер. Я ее видел позже. Она и меня пыталась убить. Это не Джейн, именно от этого я предостерегал. Это не та Джейн, какую мы оба знали. Она теперь в определенной мере подчинена, понимаешь? Пока она не найдет следующей жертвы, чтобы накормить ту мощь, во власти которой она очутилась, ее душа никогда не узнает покоя.
— Мощь? Какая мощь? О чем это ты говоришь?
— Уолтер, — заявил я. — Это не соответствующее место и не соответствующее время. Я отвезу тебя домой, хорошо? Поспишь, а завтра мы обо всем поговорим.
Уолтер взглянул через плечо в сторону помещения, где, видимо, лежала Констанс.
— Она там? — спросил я, а он кивнул.
— Я не должен ее оставлять, — сказал он. — Это же беспорядок.
— Ты не оставляешь ее, Уолтер. Ее уже нет.
Он довольно долго молчал. Каждая морщина на его лице выглядела так, будто была наполнена пеплом. Он был так вымотан и ошеломлен наркотиком, что еле держался на ногах.
— Знаешь что, Джон? — заговорил он. — У меня нет теперь никого. Ни сына, ни дочери, ни жены. Вся моя семья, все, кого я любил и с которыми хотел провести остаток жизни, все они ушли. Остался только я. Мне даже некому остаток в наследство мои золотые часы.
Он подтянул манжету, снял часы и поднял их вверх.
— Что случится с этими часами, когда я умру? Знаешь, Констанс сказала, чтобы я выгравировал на них мое имя. Она сказала: «Однажды твой праправнук наденет эти часы, посмотрит на имя, выгравированное сзади на крышке, и будет знать, откуда он родом и кто он есть». И знаешь что? Такого парня никогда не будет.
— Успокойся, Уолтер, — сказал я ему. — Я только поговорю с врачом и тут же поедем, я отвезу тебя домой.
— Ты… возвращаешься туда сегодня? На Аллею Квакеров?
— Останусь с тобой, если хочешь.
Он сжал губы, потом медленно кивнул.
— Хотел бы. Если это не доставит тебе хлопот.
— Никаких, Уолтер. Честно говоря, только рад, что есть предлог не возвращаться туда сегодня.
Мы вышли из госпиталя и пошли через паркинг к моей машине. Уолтер дрожал на вечернем ветру. Я помог ему сесть, а потом мы поехали через пригороды Салема и свернули на юг, в сторону Бостона и Дедхэма. Во время поездки Уолтер почти не говорил, только смотрел через окно на проезжающие автомобили, на дома и деревья. Уже наступала ночь, первая за тридцать восемь лет, которую он проведет не с Констанс. Когда мы приближались к Бостону, огни самолетов, идущих на посадку аэропорта Логана, выглядели такими одинокими, как никогда раньше.
Дом в Дедхэме принадлежал семье Бедфордов уже четыре поколения и переходил от отца к сыну. Хотя Уолтер и его отец оба работали в Салеме, они оставили себе эту старую резиденцию в Дедхэме, взирая на традиции. В течение нескольких лет отец Уолтера снимал также небольшую квартирку недалеко от центра Салема, но Констанс уперлась рогами, чтобы Уолтер ежедневно ездил на работу за двадцать пять миль, особенно когда мать Уолтера тайно информировала ее на похоронах своего мужа, что отец Уолтера водил в квартирку в Салеме «бабенок», и что под кроватью была обнаружена огромная гора использованных презервативов.
ЭТо был большой колониальный дом, стоящий на семи акрах земли. Сорок один акр, вначале принадлежащие семейству Бедфордов, были распроданы строительным подрядчикам. Покрашенное в белое здание с покатой пятиступенчатой крышей стояло на конце крутой аллеи, обсаженной кленами, и выглядело осенью так живописно, что было трудно поверить, что в этом здании кто-то живет. Помню, какое оно произвело на меня впечатление, когда Джейн впервые привезла меня сюда. Я подумал, что для семьи Бедфордов было бы значительно лучше, если бы в то утро я развернулся и уехал назад, в Сент-Луис, не задерживаясь в пути ни на минуту; тогда я не принес бы им тех трагедий, какие свалились на них в течение последних нескольких недель, и тех ужасов, которые их еще ожидали.
Я запарковал машину у передних дверей и помог Уолтеру выйти. Он подал мне ключи, а я открыл дверь. В доме было уже тепло: Бедфорды оставили центральное отопление включенным еще прошлым вечером, поскольку, выходя из дома, собирались вскоре вернуться. Первое, что я увидел, когда включил свет, были очки Констанс, лежащие на лакированном столике, в том же месте, где она оставила их менее двадцати четырех часов назад. Я отвернулся и заметил свое собственное перекошенное лицо в круглом позолоченном зеркале. Уолтер, стоя за мной, выглядел серо и чуждо.
— Задание номер один, это тройное шотландское, — обратился я к Уолтеру. — Садись себе в салоне и сними ботинки. Расслабься.
Уолтер очень старательно повесил свой плащ в шкаф, затем вошел за мной в просторный салон с навощенным полом цвета меда, персидскими коврами и традиционной мебелью XIX века. Над большим камином висела масляная картина, изображающая графство Саффолк в давние времена, до появления домиков для уик-энда, строительного треста «XXI век» и автострады Массачусетс. На полке над камином стояла коллекция фигурок из дрезденского фарфора, принадлежащая, несомненно, Констанс.
— Чувствую себя ужасающе отупевшим, — заявил Уолтер, с трудом садясь в кресло.
— Ты еще какое-то время будешь отупевшим, — предупредил я его. Я налил две большие порции виски из тяжелого хрустального графина и вручил одну из них ему. — Это твой ум защищает тебя от последствий потрясения.
Уолтер повертел головой.
— Знаешь, все еще не могу в это поверить. Постоянно думаю о прошедшей ночи, когда появилась Джейн, и мне кажется, что это был какой-то ужас, который я видел по телевизору. Что этого на самом деле даже не могло быть.
— Все дело в том, что ты считаешь реальностью, — ответил я, садясь напротив него и придвигая кресло немного ближе.
Уолтер посмотрел на меня.
— Разве она всегда там будет? Я говорю о Джейн. Разве она всегда будет духом? Разве ей никогда не суждено вечного покоя?
— Уолтер, — сказал я. — Это как раз один из тех вопросов, о которых я хотел бы с тобой поговорить. Но не сейчас. Подождем до завтра.
— Нет, — начал противоречить Уолтер. — Поговорим еще сейчас. Хочу все это продумать. Хочу об этом думать и думать, пока не измучусь и уже не смогу об этом думать.
— Ты уверен, что это рассудительно?
— Не знаю, но именно этого и хочу. Кроме того, к чему мне теперь рассудок? У меня нет никого. Ты понимаешь это? У меня дом с десятью спальнями, но со мной теперь никто не будет жить в этом доме.
— Кончай свой бокал, — попросил я его. — Выпьем еще по одному. Должен напиться, чтобы рассказывать об этом.
Уолтер проглотил виски, вздрогнул и подал мне пустой бокал. Я налил еще порцию, после чего сел снова и начал рассказывать:
— Из того, что я знаю, есть только один способ, чтобы обеспечить покой душе Джейн. Но даже и этот способ не совсем надежен. Я вынужден был в это поверить, ведь чем больше я узнаю, тем удивительнее мне все это кажется. Наверно лишь потому все еще верю в это, что поверили еще четыре человека: трое моих знакомых из музея Пибоди и их приятельница.
Сегодня утром мы поехали в Тьюксбери и разговаривали с мистером Дугласом эвелитом. Знаешь мистера Эвелита? Ну, наверно, по крайней мере слышал. Мистер Эвелит исследует метафизические явления, происходящие в Салеме и Грейнитхед. Он согласен с нами, что вероятнейшей причиной их всех, таких, как появление духа Джейн и мистера Эдгара Саймонса, является… что-то, что лежит на дне моря, в старом корпусе, неподалеку от побережья Грейнитхед. В корпусе корабля под названием «Дэвид Дарк».
— Не понимаю, — заявил Уолтер.
— Я тоже не понимаю всего этого до конца. Но вроде бы в трюме этого корабля находится какой-то гигантский скелет, который был привезен в Салем из Мексики в 168-каком-то году. Этот скелет — это какой-то демон, которого зовут… сейчас, у меня записано… Миктантекутли, Владыка Митклампы, страны мертвых. Вроде бы именно мощь Миктантекутли вызвала все замешательство, которое привело к процессу ведьм в Салеме. И хотя демон лежит сейчас на дне моря, под толстым слоем ила, он все еще производит влияние на умерших из Грейнитхед и не позволяет им уйти на вечный покой.
Уолтер так вытаращился на меня, как будто совсем спятил. Однако я знал, что только тогда смогу убедить его и себя в действительной угрозе со стороны Миктантекутли, если буду говорить и дальше так, спокойно, логично объясняя то, что мы должны сделать.
— Нужно найти корпус «Дэвида Дарка», — продолжал я. — Потом, когда мы его найдем, мы должны вытащить его на поверхность, извлечь медный ящик, содержащий скелет, и отвезти его в Тьюксбери, где им займется старый Эвелит.
— Что же такое он может делать, чего не могут другие? — заинтересовался Уолтер.
— Он не хотел нам этого сказать. Но он усиленно отговаривал нас пытаться самим добраться до демона.
— Демон, — повторил Уолтер скептически, а потом посмотрел на меня сузившимися глазами. — Ты на самом деле веришь, что это демон?
— Демон, звучит действительно немного несовременно, — признался я. — В наши времена мы назвали бы его «парапсихическим артефактом». Но чем он ни является, и как мы его ни называем, а остается фактом, что «Дэвид Дарк» вероятнее всего является источником какой-то исключительно сильной сверхъестественной активности, и что мы должны поднять этот корпус, чтобы узнать, что это такое и как его можно сдержать или прекратить.
Уолтер ничего не ответил, только допил второй бокал виски и откинулся на спинку кресла, вымотанный, ошеломленный и полупьяный. Наверно я не должен был давать ему пить спиртное, когда он находился под действием наркотиков, но, по-моему, Уолтер теперь нуждался в забвении любой ценой. Я сказал наиболее убедительным тоном, на который только был способен:
— Даже если корпус вообще не является тем, чем мы его считаем, достать его из моря будет очень выгодным предприятием. Я имею в виду разного рода археологические трофеи, а также сувениры, авторские права, показ по телевидению и так далее. К тому же можно после реставрации выставить корпус на обозрение и получать постоянный доход с входных билетов.
— Хочешь, чтобы я это финансировал, — догадался Уолтер.
— «Дэвида Дарка» нельзя поднять без денег.
— Сколько?
— Эдвард Уордвелл… один из сотрудников Музея Пибоди… оценивает сумму в пять-шесть миллионов…
— Пять-шесть миллионов? Откуда, к дьяволу, я должен взять их?
— Не преувеличивай, Уолтер, большая часть твоих клиентов — люди дела. Если уговоришь двадцать-тридцать сброситься на паях на «Дэвида Дарка», каждый выложит лишь по сто пятьдесят тысяч. К тому же они примут участие в престижном предприятии спасения исторического памятника, ну, и вся эта сумма будет свободна от налога.
— Я не могу никого уговаривать, чтобы кто-то выбрасывал деньги на спасение трехсотлетнего корпуса, которого там может вообще не быть.
— Уолтер, ты должен это сделать. Если откажешь, то душа Джейн и души сотен других людей будут приговорены к вечным скитаниям и никогда не узнают покоя. Последние случаи безошибочно указывают на то, что мощь Миктантекутли растет. Дуглас Эвелит считает, что медный ящик, в котором демон находится уже века, начал корродировать. Говоря прямо, мы должны добраться до Миктантекутли до того, как Миктантекутли доберется до нас.
— Мне неприятно, Джон, — сказал Уолтер. — Ничего подобного не будет. Если бы кто-то из моих клиентов узнал, почему я предлагаю ему поместить сумму в сто пятьдесят тысяч в спасательную операцию, если кто-то начнет подозревать, что я делаю это из-за духов… ну, это был бы конец всей моей репутации, в этом нет сомнения. Мне неприятно.
— Уолтер, прошу этого ради добра твоей же дочери. Разве ты не понимаешь, через что она должна пройти? Разве ты не понимаешь, что она при этом чувствует?
— Не могу, — ответил Уолтер. — Потом он добавил: — Я подумаю об этом до завтра, хорошо? Сейчас я еле могу только собрать мысли.
— О'кей, — сказал я более мягким тоном… — Я проведу тебя до постели, хорошо?
— Я посижу здесь еще немного. Но ты если хочешь лечь, не жди меня. Наверняка и ты тоже измучен.
— Измучен? — повторил я. Я сам не знал, измучен ли я. — Наверно скорее перепуган.
— Ну что ж, — буркнул Уолтер. Он протянул руку и пожал мою. Впервые я почувствовал, что мы близки друг другу, как тесть и зять, хотя мы оба потеряли все, что должно было нас связывать. — Я должен и тебе в чем-то признаться, — сказал Уолтер. — Я ведь тоже перепуган.

23

Я провел понедельник в лавке, хотя успехи в делах и были небольшими. Я продал корабль в бутылке и комплект гравюр, представляющих розу ветров, выполненный в 1830 году Теодором Лоуренсом, но чтобы дела шли, мне надо было бы еще продать по крайней мере несколько носовых фигур и пару корабельных орудий. Во время перерыва на ленч я направился в «Бисквит» и поболтал с Лаурой.
— Ты сегодня не особенно хорошо выглядишь, — сказала она. — Что-то случилось?
— Моя теща умерла во время уик-энда.
— Но ты ведь ее страшно не любил.
— Я всегда восхищаюсь твоим тактом, — каркнул я, может, немного слишком язвительно.
— В этом заведении мы не подаем такта, — ответила Лаура. — Только кофе, пирожные и сухие факты. Была ли она больна?
— Кто?
— Твоя теща.
— О, гм… с ней случилось несчастье.
Лаура посмотрела на меня, слегка наклонив голову на плечо.
— Ты нервничаешь, верно? — спросила она. — Вижу, что ты нервничаешь. Извини. Ты всегда говорил о своей теще так… что я не поняла. Слушай, я на самом деле извиняюсь.
Я смог выдавить улыбку.
— Тебе не надо извиняться. Я измучен, это все. В последнее время у меня одни неприятности, а к тому же еще постоянно не высыпаюсь…
— Знаю, что делаю, — заявила Лаура. — Зайди ко мне сегодня вечером. Приготовлю тебе мою итальянскую специальность. Ты любишь итальянскую кухню?
— Лаура, тебе не надо этого делать. Со мной же ничего не случилось.
— Ты хочешь прийти или нет? Надеюсь, что ты принесешь какое-нибудь вино.
Я поднял обе руки вверх.
— О'кей, благодарю. Я сдаюсь. Я приду с удовольствием. Во сколько?
— Точно в восемь. Может, я не буду очень голодна в восемь-ноль-ноль, но я точно буду умирать с голоду в восемь-ноль-пять.
— Даже работая здесь?
— Брат, когда ты съешь одно пирожное, то это все равно, что ты съел все.
Послеобеденное время в лавке тянулось неимоверно долго. Солнечный свет продвигался по стене, освещая корабельные хронометры, бронзовые якоря и картины парусников. Я пытался дозвониться до Эдварда в музей, но мне сказали, что он вышел на лекцию. Потом я позвонил Джилли, но она была занята в салоне и сказала, что подаст признак жизни позже. Я даже позвонил матери в Сент-Луис, но никто не поднял трубки. Я уселся за столиком и начал читать журнал о строительстве, который мне этим утром подсунули под двери лавки. У меня было такое впечатление, что я совершенно один на какой-то отдаленной и чужой планете.
В пять часов, заперев лавку, я направился в бар «Хирбур Лайт», сел там один в угловом номере и выпил две порции шотландского. Сам не знаю, зачем я пил, наверно по привычке. У меня был такой клубок мыслей в голове, что я никак не мог напиться, максимум становился одуревшим и взбешенным. Я как раз теперь думал, а не глотнуть ли еще на прощание, прежде чем я сяду в машину, когда рядом с моим номером прошла какая-то девушка в коричневом широком платье. Прежде чем она исчезла, она обернулась и посмотрела на меня. Невольно я нервно вздрогнул, как человек, неожиданно разбуженный от сладкого сна. Я мог бы поклясться, что это была та самая девушка, которую я видел на шоссе в Грейнитхед, в ту ночь, когда миссис Саймонс отвозила меня домой. Та же самая, которая наблюдала за мной в баре Реда в Салеме. Я вылетел из номера, разбив себе бедро о прикрепленный к полу столик, но прежде чем я добрался до двери, девушка уже исчезла.
— Вы видели ту девушку, которая как раз прошла? — спросил я Реда Санборна, стоявшего за баром. — Одета в коричневый широкий плащ, очень бледное лицо, но приятное.
Ред, потрясая шейкером, сделал мину, выражающую соболезнование. Но Грейс, одна из кельнерш, сказала:
— Высокая девушка, да? Вернее, довольно высокая. Темные волосы и глаза и бледное лицо?
— Вы тоже ее видели?
— Конечно же, я ее видела. Она вышла из комнаты сзади, и я не могла понять, как она туда попала. Я не видела, как она входила, и она ничего не заказывала.
— Наверно, хиппи, — заметил Ред. Для Реда любая девушка, которая не носила уродливую блузку и заметающую пол юбку, не носившая туфли без каблуков и не читавшая «Редбук», была хиппи. — Видимо, идет лето. Первая хиппи этим летом.
Обычно я намылил бы шею Реду за неверное и чрезмерно частое употребление слова «хиппи», но этим вечером я был слишком взволнован и обеспокоен. Если влияние демона, погруженного в воды пролива Грейнитхед, растет с каждой минутой, то откуда же известно, кто из окружающих меня людей принадлежит к его слугам? Может, эта девушка была призраком, более материальным, чем другие? Может, и другие люди, которых я не подозревал, тоже были призраками: может, Ред был призраком, и Лаура, и Джордж Маркхем. Откуда же мне знать, кто является упырем, а кто человеческим существом? Предположим, что Миктантекутли уже захватил их всех? Я чувствовал себя как врач из кинофильма «Вторжение похитителей тел», который не знал, кто среди его родственников и друзей является пришельцем из космоса.
Я вышел из бара «Харбур Лайт» и направился к своей машине, запаркованной посреди площади. Под дворником на переднем стекле торчал кусок бумаги, на котором было нацарапано губной помадой: «Точно 8. Не забудь. Л.» Я сел в машину и выехал из центра, направляясь в сторону Холма Квакеров. Я хотел проверить, все ли в порядке дома, и купить какое-нибудь вино в магазине Грейнитхед.
Дом ждал меня у выезда из Аллеи Квакеров. Он казался мне старым и покинутым, более заброшенным, чем когда-либо до этого. До сих пор я еще не исправил оконницы на втором этаже, и когда я вылез из машины, она приветствовала меня протяжным скрипом. Я подошел к главным дверям и вынул ключ. Я почти ожидал, что встречу знакомый шепот: «Джон?», но вокруг царила тишина, было слышно лишь меланхолическое бурчание океана и шелест лавровых листьев изгороди.
Внутри дома было очень холодно и была ощутима влажность. Стоящие в холле часы не ходили, так как я забыл их завести. Я вошел в салон и довольно долго постоял в нем, желая слышать шепот, шум, звуки шагов, но постоянно царила тишина. Может, Джейн перестала посещать этот дом, с тех пор как убедилась, что ей нельзя забрать меня в страну мертвых. Может, я видел ее уже в последний раз. Я вошел в кухню и проверил холодильник, чтобы узнать, не испортилось ли что-то там, но не нашел ни зеленой плесени на сосисках, ни содержимого взорвавшихся консервных банок на стенках. Я вынул минеральную воду Перрье и сделал четыре или пять больших глотков прямо из бутылки. Потом скривился, чувствуя холод во рту и беготню пузырьков газа, наверно вечность лазящих у меня по пищеводу.
Я повернул в салон, чтобы разжечь огонь, когда услышал как будто единичный скрип наверху. Я застыл в холле и прислушался. Звук не повторился, но я был уверен, что кто-то есть в какой-то из спален. Я взял со стола зонтик и начал подниматься по темным ступеням. Я задержался на половине пути, крепко сжимая остроконечный зонтик. Невольно я дышал все громче и чаще.
Я сказал сам себе: не впадай в панику. Знаешь же, что Джейн уже не имеет над тобой никакой власти. Ты встретил орду духов на Кладбище Над Водой, но ты все еще жив и в своем уме. Там, наверху, тебя не ждет что-то худшее. Наверняка же тебе не грозит большая опасность.
Однако эта тишина пугала меня еще больше, чем скрип качелей, больше, чем шепот и неожиданный холод. В этом доме никогда не было совершенно тихо. Старые дома обычно скрипят и трещат, как будто двигаются во сне. В них никогда нет такой тишины, такой абсолютной тишины, какая теперь воцарилась в моем доме.
Я добрался до вершины ступеней и прошел по темному коридору до последней спальни. Ни звука, ни шепота, ни звука шагов. Я осторожно сунул руку через щель в комнату, зажег свет и потом пинком открыл дверь. Спальня была пуста. Я увидел только раскрашенный сосновый стол и узкое одиночное ложе, прикрытое обычным домотканым покрывалом. На стене напротив висела украшенная вышивка с надписью: «ЛЮБИ СВОЕГО БОГА». Я огляделся, инстинктивно поднял зонтик, как копье, а затем потушил свет и закрыл за собой дверь.
Она ждала меня на лестничной площадке, в резком свете корабельного фонаря, который я увел из лавки. Джейн, совершенно будто живая. На этот раз она не мигала как древняя кинопленка, она была совершенно материальна. Ее причесанные волосы блестели в свете фонаря, а лицо, хотя и бледное, выглядело так же естественно, как и в то утро, перед ее гибелью. На ней была простая белая перкалевая ночная рубашка, обтягивающая ее пышные бедра и достигающая до пола. Руки она скромно держала сплетенными перед собой. Только глаза выдавали в ней что-то неестественное: они были черные и глубокие, как озера смолы, в которых человек мог легко утонуть вместе со всем багажом своих убеждений и принципов.
— Джон, — заговорила она где-то в моей голове, не шевеля губами. — Я вернулась к тебе, Джон.
Я стоял неподвижно и чувствовал, как мороз пробегает по моей спине от ее вида и от звука ее голоса. Она уже достаточно меня перепугала, когда казалась голографической картиной. Но теперь она стояла передо мной, как живая, и мне казалось, что я медленно свихиваюсь. Каким чудом была эта иллюзия?! Каким чудом она могла выглядеть так естественно, ее пышные бедра так могли возбуждать меня, если она была мертва? Тело Джейн было раздавлено и изуродовано, однако теперь она стояла передо мной, мое самое печальное из воспоминаний, вернувшееся к жизни и вызывающее такую причудливую помесь желания ее и страха перед ней.
Но самым худшим было то, что мощь Миктантекутли по-видимому росла с каждым днем, если она могла вернуть сюда Джейн в таком материальном виде. Какого рода энергия и сила были использованы, чтобы вызвать ее дух настолько привлекательным материально, об этом я мог только догадываться. Время от времени мне казалось, что ее изображение слегка волнуется, как будто я вижу его сквозь слой воды, но все равно изображение было земной желанной женщиной, которая легонько улыбалась, как будто представляла все те прошедшие дни головокружительных восторгов оргазма, которые уже никогда не вернутся.
Она вернулась ко мне. Но на этот раз она не хотела дать мне тепла, смеха и радости. На этот раз она принесла мне смерть в ее самом ужаснейшем виде.
— Джейн, — сказал я дрожавшим голосом. — Джейн, я хочу, чтобы ты ушла. Тебе нельзя сюда возвращаться, никогда.
— Но это же мой дом. Я же всегда в нем жила.
— Но ты уже не живешь, Джейн. Я хочу, чтобы ты ушла. Не возвращайся сюда больше. Ты уже не та самая Джейн, которую я знал и так хотел.
— Но это же мой дом.
— Это дом для живых людей, а не для пародий на живых людей, восставших из гроба.
— Джон… — прошептала она возбуждающе. — Как ты можешь мне так говорить?
— Могу тебе так говорить, ведь ты уже не Джейн, и я хочу, чтобы ты ушла. Уходи отсюда и оставь меня в покое. Я любил и желал тебя, когда ты была жива, но теперь я уже не люблю тебя.
Постепенно тонкие черты лица Джейн начали изменяться. Я увидел лицо миссис Саймонс, искривившееся от ужасной боли, которое через секунду расплылось и исчезло. Я увидел лица других женщин и лица мужчин, просвечивающие через черты Джейн, как будто она не могла решить, какой ей принять вид. Я увидел Констанс и миссис Гулт, недавно умершую, и лица всех, которые выражали всю муку умирания.
— Они все здесь, — проговорил глубокий булькающий голос. — Все их лица, все их тела. Они все здесь, и все принадлежат мне.
— Кто ты? — спросил я. — Потом я подошел ближе и крикнул на это чудовище. — Кто ты такой?
Чудовище рассмеялось целой гаммой смеха, а потом знакомый мягкий голос сказал:
— Это я, Джейн. Ты не узнаешь меня?
— Ты не Джейн.
— Джон, любимый, как ты можешь так говорить? Что ты выдумываешь?
— Не приближайся ко мне, — предупредил я. — Ты же мертва, так что не приближайся.
— Мертва, Джон? А что же ты знаешь о смерти?
— Знаю достаточно, чтобы выбросить тебя из этого дома.
— Но я же твоя жена, Джон. Мое место здесь. Мое место — быть с тобой. Посмотри, Джон, — она гордо показала на безобразно торчащий живот. — Я буду иметь ребенка от тебя.
В этот момент я был близок к истерике. Я чувствовал, как мой ум встает на дыбы, отказываясь принимать информацию, которую ему доставляли мои уши и глаза. Твоя жена и сын мертвы, — настаивал ум. Это невозможно. Все, что ты видишь и слышишь, это обман. Это невозможно.
— Чего ты хочешь? — спросил я ее. — Скажи мне, чего ты хочешь, и после этого уходи и оставь меня в покое.
Джейн улыбнулась мне почти сексуально, но в ее глазах все еще была та ужасная пустота, а когда она заговорила, то ее голос был жесток и скрипуч, как голос старика, а не девушки, которой еще не исполнилось тридцати.
— Здесь, внизу, очень холодно… холодно и одиноко… как в тюрьме… королевство без подданных и без трона…
— Это значит под водой… в трюме корпуса «Дэвида Дарка»? — спросил я ее.
Она кивнула головой, и мне тут же показалось, что я заметил на мгновение слабенький проблеск голубого света в ее глазах.
— Я так и думала, что ты поймешь, — сказала она. — Я знала с самого начала, что найду в тебе союзника…
— Я собираюсь спасти корпус «Дэвида Дарка», если дело в этом.
— Корабль? Корабль неважен. Должен спасти то, что находится в трюме… ящик, в котором меня заключили эти проклятые люди…
— Я достану также и твой ящик. Но предупреждаю, что собираюсь уничтожить его.
Джейн взорвалась шипящим смехом.
— Уничтожишь меня? Ты не можешь меня уничтожить! Я являюсь частью порядка Вселенной, так же как солнце и звезды, так же, как и сама жизнь. Страна мертвых распростирается в бесконечность под темным небом, а я являюсь ее избранным владыкой. Ты не можешь меня уничтожить!
— По крайней мере, попытаюсь.
— Значит, сам приговоришь себя к смерти в сто крат худшей, чем можешь себе представить. А из-за тебя проклятие падет на всех, кого ты любил, на всех твоих близких; они будут блуждать по стране мертвых целую вечность, без конца, и они никогда не узнают покоя, а им будут известны лишь вечное страдание, угрызения совести и отчаяние.
— Такого ты сделать не можешь, — запротестовал я.
— Ты хочешь меня спровоцировать? — загремел голос демона. — Смотри и убедись сам, убедись своими глазами в моей мощи!
В ту же секунду маленький голый мальчик, максимум пятилетний, вышел из моей спальни и поднял на меня глаза. Медленно, несмело, он потянулся за рукой Джейн, после чего прижался к ней, не спуская с меня взгляда, как будто он меня знал, но перепугался. Джейн растрепала ладонью темные волосы мальчика и посмотрела на меня с лицом, застывшем в маске абсолютного презрения.
— Этот мальчик — твой сын, он так выглядел бы в том возрасте, если бы был жив. Я забрал его жизнь, поскольку если кто-то умирает преждевременно, то отдает мне все оставшиеся годы своей жизни. Всю энергию, всю силу, всю молодость и всю кровь. Я питаюсь невостребованной жизнью, Джон, и верь мне, что если попытаешься мне повредить, то поглощу также и твою жизнь.
Джейн провела рукой по голове мальчика, который исчез так же неожиданно, как и появился. Но я успел навсегда запомнить раздирающую все сердце картину ребенка, которого я зачал вместе с Джейн, а потом потерял. У меня были слезы в глазах, когда Джейн заговорила:
— Достань корпус «Дэвида Дарка», открой медный ящик, но не поднимай меня на руки, поскольку моя сила в ту минуту будет страшной и непобедимой. Если мне поможешь, то вознагражу так же, как наградил Дэвида Дарка: жизнью и здоровьем. Награжу тебя еще и иначе. Слушай внимательно. Если мне поможешь, верну тебе твою жену и твоего сына. У меня есть такая мощь, поскольку я владыка страны умерших, и никто не проходит через эту страну без моего позволения. Я могу их вернуть, и тогда они будут жить так, как жили раньше. Верну тебе также и Констанс Бедфорд. Ты подумал об этом? Помоги мне, Джон, и я верну тебе утерянное счастье.
Я уставился на Джейн, онемев. Сама идея, чтобы возвратить ее, показалась мне безумной и невозможной. Однако, с того времени, когда я впервые услышал скрип садовых качелей в ту темную бурную ночь, случилось уже столько такого, что было безумно и невозможно, что я почти в это поверил. Боже, что за соблазн: снова держать ее великолепное тело в объятиях, снова видеть и слышать ее!
— Не верю, что ты можешь это сделать! — заявил я. — Никто не может воскресить мертвых. К тому же ее тело было раздавлено. Как ты можешь воскресить кого-то, у кого уже нет тела? Не хочу, чтобы повторилась история «Обезьяньей лапки». Не хочу быть как та мать, которая по ночам все слышит, как ее сын стучит в двери.
Джейн улыбнулась нежно и игриво, как будто мечтала о других людях, о других местах. Так, как будто призывала к себе те воспоминания, которых я никогда не буду делить с ней.
— Разве мое тело теперь изуродовано? — спросила она с нажимом, вильнув пышным бедром. — Я была создана из той же матрицы, из которой когда-то появилась. Ты говоришь с тем, кто властвует над процессами жизни и смерти. Мое раздавленное и изуродованное тело уже разложилось. Но я могу жить снова, такая же, как и раньше. И твой сын может жить.
— Не верю тебе, — повторил я, хотя уже начинал верить. Боже, снова владеть ей, касаться ее волос, видеть ее глаза и слышать ее смех. Ручьи слез текли по моим щекам, но я даже не замечал этого.
Изображение Джейн начало снова волноваться и исчезать. Вскоре она стала почти невидимой — еле заметная тень на стене, бестелесный силуэт.
— Джон, — прошептала она, расплываясь в воздухе.
— Подожди! — закричал я. — Джейн, ради Бога, подожди!
— Джон, — повторила она и исчезла.
Я стоял на лестничной площадке так долго, что у меня заболела спина. Потом я вернулся вниз, вошел в салон и налил себе виски из бутылки «Шивас Регал», в которой уже было видно дно. Я решил, что останусь здесь на ночь. Разожгу камин. Может, тепло выманит назад духов. Может, придет такое время, что Джейн и я, мы снова будем сидеть перед камином, как и раньше, и рассказывать друг другу, что мы будем делать, когда станем богаты. Это было больше, чем я мог вынести.
Я сидел у камина до поздней ночи, пока не погас разожженный огонь, и в комнате стало холодно. Я запер двери, завел часы и очень сонный пошел наверх. Я чистил зубы, глядя на свое отражение в зеркале, и раздумывал, не свихнулся ли я на самом деле, не довели ли меня нереальные события последней недели до безумия.
А ведь Джейн на самом деле была здесь и говорила со мной голосом Миктантекутли, владыки Митклампы, страны умерших. Ведь она обещала мне вернуть утраченное счастье. Она обещала, что я верну ее себе, ее и еще не рожденного сына, а может, еще и Констанс Бедфорд. Наверно же, ведь я не мог себе этого вообразить. А если это был только сон, то почему я так упорно сопротивляюсь той мысли, что должен помочь Миктантекутли? Ведь множество людей погибнет, если демон будет выпущен на свободу из медного ящика. Но что же мне до этого? Множество людей погибает ежедневно в дорожных происшествиях, а с этим я же ничего не смогу сделать. За освобождение же демона меня ожидает высокая награда, а ведь я только помогу предназначению.
Я уже почти засыпал, когда позвонил телефон. Я отяжелело поднял трубку и сказал:
— Джон Трентон слушает.
— Ох, значит ты дома? — заговорил взбешенный девичий голос. — Ну очевидно, раз тебя нет у меня. Благодарю за великолепный вечер, Джон. Я как раз выбросила в мусорник твой ужин.
— Лаура?
— Конечно Лаура. Только Лаура могла быть такой идиоткой, чтобы приготовить итальянский ужин и ждать тебя половину ночи!
— Лаура, крайне извиняюсь. Что-то случилось сегодня вечером… и меня это совершенно вывело из равновесия.
— Как ее зовут?
— Лаура, перестань. Извиняюсь. Все настолько ужасно перепуталось, что я полностью забыл, что должен прийти к тебе на ужин.
— Наверно захочешь мне это компенсировать.
— Знаешь, да.
— Тогда не старайся. А в следующий раз, когда придешь в кафе, то сядь за столик, который обслуживает Кэти.
Она бросила трубку, и мне был слышен лишь звук зуммера. Я вздохнул и положил трубку сам.
Тут же я услышал тоненькое пискливое пение.
Мы выплыли на ловлю из Грейнитхед Далеко к чужим побережьям…
Безумное звучание голоса наполнило меня еще большим страхом, с тех пор, как я понял, что на самом деле значат эти слова.
Но поймали лишь рыбий скелет, Сокрушенное сердце что в челюстях держит.
Это была не старая моряцкая шанта и наверняка не о ловле рыб. Это была песня о Миктантекутли и о том, как Дэвид Дарк и экипаж «Арабеллы» поплыли в Мексику, чтобы привезти демона в Салем. Это была песня смерти и уничтожения.

24

На следующий день, во вторник, меня посетил утром в лавке знакомый представитель местной полиции, который хотел задать мне несколько вопросов по делу Констанс Бедфорд. Коронер установил, что причиной смерти было обширное повреждение больших долей мозга вследствие резкого и неожиданного охлаждения. Детектив в плохо скроенном костюме расспрашивал меня, не держу ли я дома бутылки с жидким азотом или кислородом. Это был глупый вопрос, но наверняка он должен был задать его по формальным причинам.
— Вы не держите дома льда? Льда в больших количествах?
— Нет, — уверил я его. — Ни льда, ни жидкого кислорода или азота.
— Но ваша теща умерла от холода.
— От холода или от чего-то подобного, — поправил я его.
— А из-за чего? — заинтересовался он. — Врач сказал, что на нее воздействовали такой низкой температурой, что ее глазные яблоки в буквальном смысле слова полопались. Ну так вот, как до этого дошло?
— Не имею понятия.
— Но ведь вы же там были лично.
— Видимо, это была какая-то климатическая аномалия. Я только увидел, как она упала на тропинку.
— Потом вы побежали вдоль берега. Почему вы так сделали?
— Я хотел позвать на помощь.
— Ближайшие соседи живут в ста метрах дальше, но в противоположном направлении. К тому же у вас есть телефон.
— Я просто запаниковал, — заявил я. — Разве это является преступлением?
— Послушайте, — сказал детектив, уставив на меня глаза, зеленые, как зрелые ягоды винограда. — Вы уже второй раз в течение недели упоминаетесь в связи с невыясненной смертью. Так что окажите мне услугу и на будущее избегайте хлопот. Вы подозреваемы в обоих случаях. Еще раз с чем-то попадетесь, и вас будут вынуждены посадить, и надолго. Вы понимаете меня?
— Я понимаю вас.
Полицейский допрос вывел меня из равновесия, поэтому через полчаса я запер лавку и поехал в Салем. Я запарковался на улице Либерти и пошел в пассаж, чтобы навестить Джилли. Когда я вошел, она как раз продавала красное, явно по длине служащее для подметания улиц платье какой-то увесистой блондинке тяжелого калибра, но улыбнулась при виде меня и явно была обрадована.
— Я думала о тебе, — заявила она, когда клиентка выплыла из салона.
— Я тоже о тебе думал, — признался я.
— Эдвард говорил, что поездка в Тьюксбери была крайне полезной и что старый Эвелит сказал вам, где вы можете найти то, что ищете.
— Точно. Я как раз собираюсь к Эдварду.
— В этом нет нужды. Я встречаюсь с Эдвардом на ленче в двенадцать. Может, пойдешь с нами?
— Мисс Мак-Кормик, мне это доставит крайне большое удовольствие.
Мы встретились с Эдвардом перед Музеем Пибоди и пошли в ресторан Чарли Чана на пристани Пикеринга.
— Мне неожиданно захотелось китайской кухни, — заявил Эдвард. — Все утро я каталогизировал восточные гравюры и когда я думал о Макао и Уам, у меня все время перед глазами были соевые макароны и жареные креветки.
Нас посадили за столик в углу, кельнер принес нам горячие полотенца, а потом тарелку «дим сум», китайской закуски.
— У Форреста и Джима завтра свободный день, — заявил Эдвард. — Поэтому я решил, что смоюсь по-английски и присоединюсь к ним. Вначале попробуем поискать эхо-зондом в месте, где, согласно старому Эвелиту, находится корпус. Хочешь поехать с нами?
— Скорее нет, не на этот раз, — ответил я. На самом деле мне очень хотелось помочь в поисках «Дэвида Дарка», однако я знал, что завтра я ничем не смогу помогать. «Алексис» будет целыми часами плавать концентрическими окружностями, что необходимо при исследовании дна эхо-зондом, и эта прогулка наверняка не доставит никому никакого удовольствия.
Эдвард взял палочками завернутый в бумагу кусочек курицы и ловко развернул его.
— Меня беспокоит только одно, — заявил он. — Почему старый Эвелит так настаивал, чтобы лишь он один имел доступ к этому огромному скелету, когда мы вытянем его из моря?
— Если этот демон на самом деле настолько могуч и грозен, как говорил Эвелит, то ведь мы сами с ним не справимся, — заметил. Старик по крайней мере убежден, что сможет его сдержать в каких-то рамках.
— Но у нас в доказательство только его слово. В этом медном ящике может быть что-то крайне ценное, а мы даже не можем в него заглянуть, только послушно и без споров доставить его ему под самые двери.
— Что ты предлагаешь? — спросил я. Неожиданно я подумал, что может лучше будет не допускать старого Эвелита к Миктантекутли по той простой причине, что если решаться освободить демона, то это будет значительно легче сделать, когда ящик будет находиться под нашей опекой. К тому же Эвелит, Энид или тот слуга, Квамус, наверняка найдут какие-то способы, чтобы опутать демона с помощью заклятий, оккультных ритуалов или предметов специального назначения, так же, как укрощают вампиров с помощью чеснока. А когда они уже бросят чары на Миктантекутли, то я уже наверняка не смогу его освободить. Достаточно трудно добраться до дома Эвелита, когда на страже стоят Квамус и этот доберман. Но ведь нарушить их чары — это будет еще более трудная задача.
— Почему бы вам не попробовать утки на пару с травами, — заговорил Эдвард. — Здесь она исключительно вкусная. Знаешь, как ее готовят здесь?
— Да, я знаю, как ее здесь готовят, — ответил я. — Но лучше я возьму цыпленка в соусе из черной фасоли.
— Поделимся, — предложила Джилли.
Эдвард откашлялся.
— Нам не нужно сразу отвозить этот медный ящик в Тьюксбери. Мы всегда можем нанять рефрижератор, чтобы он стоял и ждал на пристани, когда мы будем доставать корпус «Дэвида Дарка», и отвезти ящик в холодильное помещение Мэсона. Потом мы сами вскроем его и посмотрим, что там находится внутри.
— Так вы на самом деле верите во все, что говорил старый гриб Эвелит об этом ацтекском скелете? — спросила Джилли. — По мне, так вся эта история шита слишком грубыми нитками.
— Так, по-твоему, то, что случилось «Под Боярышником», тоже шито грубыми нитками? — спросил я.
— Ну, нет, но… я сама не знаю. Демон? Кто теперь верит в демонов?
— Это просто такое принятое определение, — объяснил Эдвард. — У меня совершенно нет понятия, как это назвать иначе. Оккультный реликт? Не знаю. А вот «Демон» — это простое удобное слово.
— Ну и ладно, пусть будет демон, — уступила Джилли. — Но я сомневаюсь, что вам кто-то поверит и захочет вам помочь, когда только услышит о демоне.
— Посмотрим, — буркнул Эдвард, а потом обратился ко мне: — Ты уладил что-то со своим тестем по вопросу финансов?
— Еще нет. Я оставил ему время, чтобы он как следует подумал.
— Нажимай на него дальше, хорошо? Нам хватит денег лишь на работу с эхо-зондом, и ни на что больше. Я уже опустошил свой счет в банке, что не значит, что там было много. Две тысячи сто долларов.
— Ты видел еще каких-то духов? — спросила меня Джилли. — Каких-то иных призраков? Эдвард рассказал мне, что случилось в субботу вечером. Это наверно же было ужасно.
— Ты все еще в это не веришь, ведь так? — спросил я.
— Я хотела бы поверить, — ответила она.
— …но не можешь, — закончил я за нее.
— Извини, сказала она. — Наверно я слишком практична, чересчур приземлена. Когда я смотрю на этих девиц в фильмах ужаса, которые визжат от страха при виде чудовища или вампира, то знаю, что я сама никогда бы себя так не повела. Мне захотелось бы знать, что это за чудовище и чего оно от меня хочет, и случайно не переодет ли кто-то таким чудовищем. Я согласна, что то, что было в мотеле, было страшно. Может, даже это явление и было сверхъестественным. Но я думаю, что если бы это было сверхъестественное явление, то оно произошло исключительно в твоем уме: ты сам его и вызвал. Последние два дня я как раз думала, а верю ли я в духов, и каждые пять минут меняла мнение, но наверно в конце пришла к выводу, что не верю. Люди видят духов, это правда. Ты тоже видишь духов, и я тебе верю. Но это еще не значит, что духи действительно существуют.
— Ну, ну, что за образчик рассудительности, — ответил я. — Вот тебе говядина с имбирем, угощайся.
— Думаешь, что я крайне упрощаю вопрос.
— Разве я сказал, что ты очень упрощаешь вопрос?
— Ну, не этими словами.
— Тогда не надо говорить, что я должен думать.
После ленча я купил большой букет цветов и поехал назад в Грейнитхед. Я собирался вручить цветы Лауре и еще раз извиниться перед ней за то, что я забыл о нашей встрече. Я уже заглядывал в «Бисквит», но ее еще не было. Зато весь персонал вытаращил на меня глаза, так что я догадался, что Лаура уже все раззвонила всем. Следуя по Вест Вор Драйв, я решил, что заеду в лавку в Грейнитхед, куплю новую бутылку виски и может какое-то вино для Лауры как дополнение к цветам. Был светлый весенний полдень. Ленч с Джилли и Эдвардом поправил мне настроение. Я посвистывал, припарковывая машину и маршируя через паркинг к дверям лавки.
Чарли не было, но за прилавком стоял его первый помощник Сай, пухлый подросток с огромным количеством прыщей на лице, наверно последний реликт стрижки ежиком на всем Восточном Побережье. Я подошел к полке со спиртным и взял бутылку «Шивас Регал» и бутылку красного «Мутон Кадет».
— Чарли нет? — спросил я Сая, доставая бумажник.
— Вышел, — ответил Сай. — Вернее, вылетел во двор, неизвестно зачем.
— Чарли выбежал? Наверно, я еще никогда не видел Чарли бегущим, с тех пор, как я здесь живу.
— На этот раз он на самом деле спешил. Он вылетел через те двери, так, будто уронил окурок в штаны, и что-то вопил о Нейле.
Я почувствовал знакомую неприятную дрожь.
— О Нейле? Неужели о своем умершем сыне?
— Ну, может, и нет, — ответил Сай. — Это ведь наверно невозможно. Он сказал, что увидел его. «Я видел его!» — завопил он и выбежал через двери так, будто ему в сфинктер сунули стручок перца.
— В какую сторону он побежал? — спросил я его.
— В какую сторону? — повторил в удивлении Сай. — Я не знаю, в какую сторону. Ну, наверно, в ту сторону, к паркингу и холму. Я обслуживал клиентов, понимаете, потому совершенно не обратил никакого внимания.
Я поставил мои две бутылки на прилавок рядом с ним.
— Подержи их для меня, хорошо? — бросил я, а потом рывком дернул двери лавки и выбежал на паркинг. Прикрыв глаза от солнца, я посмотрел на холм, но не заметил и следа Чарли. Однако Чарли был толст и в плохой форме, поэтому он наверняка не ушел далеко. Я пробежал через паркинг и поспешно начал взбегать на холм.
Это было долгое и тяжкое восхождение. Цепь, которая на юге кончалась Холмом Квакеров, в этом месте была наиболее крута и недоступна. Я должен был хвататься за жесткую траву, чтобы удержать равновесие, но даже несмотря на это, я несколько раз скользил по ненадежной почве и поцарапал себе щиколотки.
Через четыре или пять минут, вспотев и задыхаясь, я добрался до вершины холма и огляделся кругом. На северо-востоке я видел деревушку Грейнитхед, внизу блестящую полосу северного Атлантика. На западе был залив Салем и сам Салем, растянутый вдоль берега. На юге вздымался Холм Квакеров, где стоял мой дом, а на юге-западе лежало кладбище Над Водой.
Здесь, наверху, ветер дул сильнее и было холодно, хотя и светило солнце. У меня слезились глаза, когда я горячечно осматривался в поисках Чарли. Я приложил руки ко рту в форме рупора и прокричал:
— Чарли! Чарли Манци! Где вы, Чарли?
Я спускался по более пологому склону, ведущему к морю. Травы шелестели на ветру и хлестали меня по ногам. Мне было холодно и я чувствовал себя очень одиноким. Даже дым, вздымающийся из труб Шетленд Индастриал Парк, неподалеку от пристани Дерби, не давая мне никакого доказательства, что вокруг меня существуют другие человеческие существа. Я был один в неожиданно опустевшем мире.
Но через минуту немного ниже по склону я заметил Чарли. Он бежал трусцой через траву, направляясь наискось в сторону побережья, а его белый фартук трепетал на ветру, как сигнальный флажок.
— Чарли! — закричал я. — Чарли, подождите! Чарли!
Но он меня или не услышал, или не обратил на меня внимания.
Хотя у меня уже не хватало дыхания, я быстро сбежал по склону и в конце догнал его. Он даже не обернулся, чтобы взглянуть на меня. Я был вынужден бежать все время, чтобы поддерживать шаг. Лицо у него было бледным от усилий, на его лбу блестели капли пота, грудь поднималась и опускалась под полосатой рубашкой.
— Чарли! — крикнул я ему. — Зачем вы так бежите?
— Не вмешивайтесь, мистер Трентон! — просопел он. — Оставьте меня в покое!
— Чарли, ради Бога! Вы получите инфаркт!
— Не ваше… дело! Не вмешивайтесь!
Я споткнулся о камень и чуть не упал, но через минуту снова догнал Чарли и прокричал:
— Он не настоящий, Чарли! Это иллюзия!
— Не говорите так, — просопел Чарли. — Он настоящий. Я видел его. Я молился о нем Богу, и Бог мне отдал его. А если я верну Нейла, то и Мира вернется ко мне. Поэтому не вмешивайтесь, пожалуйста! Не нарушайте чуда!
— Чарли, это чудо, но не Бог его сотворил, — выдавил я.
— Что вы несете? — Чарли чуть замедлил и теперь шел быстрым неровным шагом. — А кто же делает чудеса, если не Бог?
Я указал на северо-запад, где к югу от острова Винтер распростиралась мигающая поверхность воды.
— Чарли, на дне океана, точно там, где я показываю, лежит уже почти триста лет корпус корабля. В этом корпусе заключен демон, дьявол, поймите же это! Злой дух, такой же, как в «Ужасы в Эмитивилле», только еще более худший.
— Вы хотите мне внушить, что это он воскресил моего Нейла?
— Не только Нейла, Чарли, но также и мою жену, и жен, мужей, братьев и сестер многих других жителей Грейнитхед. Чарли, Грейнитхед проклят этим демоном. Умершие из Грейнитхед не могут знать покоя, и ваш Нейл тоже.
Чарли остановился и посмотрел на меня, очень долго, приводя в порядок дыхание.
— Почему вы мне это говорите? — наконец спросил он. — Разве это правда?
— Насколько я знаю, это правда. Этим занимается еще пара человек, в том числе и трое ребят из Музея Пибоди. Мы хотим общими силами вытащить этот корпус на поверхность и раз и навсегда избавиться от демона.
Чарли отер тыльной стороной ладони губы и, щуря глаза, посмотрел на Кладбище Над Водой.
— Не знаю, что и сказать, мистер Трентон. Я видел его. Он был настоящим. Настоящим и живым, так же, как и я сам.
— Чарли, знаю. Я тоже видел Джейн. Но прошу вас поверить мне, что это совсем не тот самый Нейл, которого вы когда-то знали. Он изменился и теперь стал опасным.
— Опасным? Этот мальчишка каждый раз получал от меня солидную дозу ремня, как только что-то творил.
— Такой был Нейл раньше, когда был жив. Этот же Нейл совершенно другой, Чарли, он находится во власти этого демона и хочет вас убить.
Чарли фыркнул и откашлялся. Он посмотрел на меня, а потом снова уставился на Кладбище Над Водой.
— Сам не знаю, — наконец сказал он. — Не знаю, во что я должен верить. Верить ли вам или верить собственным глазам.
Именно тогда мы услышали зов. Юношеский голос, несомый ветром. Мы оба напрягли слух, стараясь найти источник этого звука. Наконец Чарли сказал:
— Там… там, смотрите туда!
Я последовал указанию его сарделькообразного пальца и увидел Нейла, молодого Нейла Манци, стоящего на небольшом травянистом холме и машущего нам рукой так же свободно и радостно, как будто был еще живой.
— Папа… — кричал он. — Иди, папа…
Чарли тут же побежал в его сторону.
— Чарли, ради Бога! — закричал я. Я побежал за ним и пытался схватить его за руку. — Чарли, но это же не Нейл!
— Не крутите мне мозги, сами посмотрите на мальчика, — просопел Чарли. — Только посмотрите на него, тот же самый, что и раньше. Это чудо, и только. Обыкновенное чудо, такое же, как в Библии!
— Чарли! Он вас убьет!
— Ну и хорошо, может, я этого заслуживаю, раз я купил ему этот чертов мотоцикл. Не мешайте, мистер Трентон, предупреждаю вас. Оставьте меня в покое!
— Чарли…
— Мистер Трентон, я уже не могу быть более несчастным, живой или мертвый.
Эти его последние слова задержали меня на месте. Я смотрел, как Чарли Манци несется тяжелым галопом по склону, направляясь к худощавому юноше в джинсах, который стоял немного дальше и махал ему. Я знал, что не смогу ничего сделать. Конечно же, я мог подставить подножку Чарли или нокаутировать его, но все это не имело смысла. Ведь не смогу же я следить за ним и днем и ночью на тот случай, если Нейл еще раз явится ему. Кроме того, Чарли никогда бы мне не простил, если бы я пытался задержать его силой.
Я стоял неподвижно, опустив руки по бокам, а Чарли отдалялся все дальше. Вскоре я видел только небольшую пухлую фигурку в белом фартуке, опережающую меня на добрую четверть мили.
Я решил, что вернусь в лавку, возьму машину и приеду на кладбище, чтобы узнать, не смогу ли я в чем-то помочь. Но потом я однако заметил, что Нейл сбегает с холмика и исчезает, чтобы появиться вновь уже у ворот кладбища, почти так же далеко, как и мой дом. Чарли все еще бежал за ним. Я знал, что хотя это и кажется безнадежным, я должен догнать его и сделать все, чтобы задержать его.
Я сбежал со склона так быстро, как будто вернулся во времена средней школы, когда бегал ежедневно, плавал и представлял себе, что я являюсь младшим изданием Джонни Вайсмюллера. Но прежде чем я приблизился к Чарли на расстояние голоса, я был так измотан, что мог только с большими усилиями хрипеть, но все еще бежал шатающимися медленными шагами, пока нас не стало разделять ярдов двадцать.
— Папа, — долетал до нас крик, несомый северо-западным ветром. — Папа, идем!
Этот голос звучал так естественно юношески, что у меня мороз пробежал по костям. Я увидел, как Чарли добегает до ворот кладбища, открывает их, входит внутрь и исчезает между шеренг надгробий.
Я предпринял последнее усилие. Когда я наконец добрался до ворот кладбища, я едва успел увидеть, как Чарли спешит по среднему проходу между надгробиями. Он теперь замедлил шаг и шел, прижимая руки к груди, поскольку ему уже не хватало дыхания, но ни на секунду не останавливался для отдыха. Нейл ждал его в конце аллеи, улыбался, протягивал руки и приветствовал отца так радостно, что я знал, что я никак не смогу вынудить Чарли вернуться.
— Чарли! — с огромным усилием прокричал я. — Чарли, подождите еще хоть минутку!
Я дернул железные ворота, но по непонятным причинам они воспротивились мне. Ворота не были заперты на засов, не были заперты на ключ, ведь Чарли легко открыл их. Но хоть я и тряс их и толкал изо всех сил, они даже не дрогнули.
— Чарли! — прохрипел я. — Чарли, минутку, послушайте же! Не приближайтесь к нему, Чарли. Не приближайтесь! Чарли, это не Нейл! Не приближайтесь!
Я уперся плечом в ворота, но они не уступили. Я не мог ничего сделать. Я стоял за воротами и кричал, в то время как Чарли медленным, тяжелым шагом шел между надгробиями в сторону своего чудом возвращенного сына.
Затем я услышал громкий, глубокий скрипящий звук, совершенно так, будто кто-то передвигал по цементному полу тонну камня. Я сам не знал, слышал ли я этот звук ушами или чувствовал подошвами ног. Потом раздался следующий звук, еще более громкий и более скрипучий.
Может, это было землетрясение. Может, что-то двигалось под нашими ногами. Я слышал, что в Грейнитхед есть подземные гроты в местах, где море вымыло под землей пустоты. Прижимая лицо к прутьям ворот кладбища, я старался увидеть, что творится там.
К моему удивлению и ужасу, я увидел, как одно из надгробий, огромное, белое, мраморный катафалк с украшенным мраморным гробом, соскользнул на землю перед Чарли и теперь преграждал ему путь вперед. Дезориентированный Чарли огляделся, и я услышал, как он кричит:
— Нейл! Нейл! Что творится? Нейл, ответь же мне!
Но прежде чем он успел развернуться к воротам, следующее большое надгробие втиснулось в аллею за его спиной, отрезая ему путь назад. Оно двигалось медленно, как дорожный каток по гравию. Через секунду мощная гранитная плита полностью заблокировала проход.
— Чарли! — закричал я. — Чарли, бегите! Ради Бога, Чарли, бегите!
Я услышал, как Чарли снова зовет Нейла. Но я услышал и еще звук — скрежет следующих надгробий, которые приближались с обоих боков, очень медленно, но неумолимо, дюйм за дюймом уменьшая проход, в котором стоял Чарли.
— Чарли! — закричал я. — Чарли!
Пространство между надгробиями уменьшалось все быстрее, пока наконец сквозь скрежещущий шум не пробился неожиданный, пискливый крик о помощи.
— Мистер Трентон! Я зацепился руками! Мистер Трентон!
Я яростно затряс кладбищенские ворота, но так и не смог пройти внутрь. Я мог только смотреть, с недоверием и тревогой, как Чарли старается забраться вверх по полированному боку мраморного катафалка, отчаянно разыскивая путь бегства от двух огромных надгробий, которые напирали на него с двух сторон. Каждое весило минимум тонну; массивные плиты, украшенные каменными лилиями и барельефами ангелов, двигались как гигантские похоронные дроги, серые и гротескные, бесформенные и неудержимые.
— О, Боже! — пискливо закричал Чарли. — О Боже! Нейл! Помоги мне! О Боже, спаси!
Непонятным усилием Чарли смог наполовину вытянуть свое тяжелое тело из безжалостно захлопывающейся ловушки. Его лицо было пурпурным от страха, глаза вылезали из орбит. Он протянул ко мне руку, но тогда массивные надгробия захватили его и сжали между двумя гладкими плитами гранита.
Надгробия раздавили его без колебаний. Я слышал треск раздавливаемых костей ног, напоминающий выстрелы из пистолета. Чарли беззвучно пошевелил губами в ужасающей муке, а потом из его раскрытого рта хлынул фонтан крови и кусков тела, покрывая красным надгробия. С минуту он дергался и извивался, как червяк, надетый на крючок, потом к счастью упал.
Я закрыл глаза и крепко ухватился за прутья ворот. Я дрожал всем телом, кровь била мне в виски. Потом, больше не оборачиваясь на Чарли, я развернулся и начал взбираться на холм.
Сзади раздался жесткий скрежещущий дергающий за нервы звук, когда надгробия передвигались назад, на свои места. Этот звук пронизал меня до мозга костей, как говорят гасконцы. Я знал, что много будущих лет буду просыпаться по ночам и напрягать слух, боясь этого звука; скрежета ужасной, неумолимо приближающейся смерти.
Наверно я должен сообщить о смерти Чарли в полицию.
Я должен остаться у останков, пока кто-то не появится. Но я уже был замешан в два таинственных случая, я уже наелся достаточно страха и у меня было чрезмерно много хлопот с этим. Как мне объяснить смерть Чарли кому-то, кто не видел этого собственными глазами? Я ведь и сам еле мог в это поверить: эти огромные надгробия, которые двигались, как будто одаренные собственной волей. Я взобрался на холм, миновал вылет Аллеи Квакеров и наконец добрался до лавки Чарли.
Обратная дорога заняла у меня в три раза больше времени, чем безумный бег на кладбище. Я был готов, когда вошел в лавку, чтобы забрать бутылки с виски и вином.
— Вы нашли его? — бросил Сай.
— Ни следа, — гладко соврал я.
— Вы о нем беспокоитесь? — заинтересовался Сай.
— Нет, просто хотел ему кое-что сказать, но это не так уж и срочно.
— А когда и вы вылетели, как будто от укола шилом в мягкие части, я как раз подумал…
— Забудь об этом, хорошо? — я прервал его более жестко, чем собирался. Я взял бутылки с алкоголем. — Извини. Спасибо, что постерег бутылки.
— К вашим услугам, — ответил сбитый с толку Сай.
Я поехал в Грейнитхед. Кто-то занял мое любимое место для парковки, и мне пришлось еще далеко проехать на деревенский паркинг у пристани. Так что прежде, чем я доволокся назад, на рынок, я был явно не в наилучшей форме: измученный, запыхавшийся, перенервничавший и взбешенный. Я вошел в «Бисквит» с хмурой миной, изображая Квазимодо, у которого разболелся горб.
— Ну и ну! — завопила Лаура. — И у него еще хватает наглости явиться сюда!
Я знал, что раз она сама заговорила со мной, то значит, что я уже наполовину прощен. Я положил цветы на прилавок, поставил рядом бутылку вина и сказал:
— Цветы в виде извинения. Вино мы должны были выпить вчера вечером. Но если выпьешь вино сама, а цветы выбросишь, то что ж, я пойму это.
— Ты мог бы и позвонить мне, — с обидой сказала она.
— Лаура, я сам не знаю, что делать. Я законченная скотина.
Она взяла бутылку с вином и внимательно исследовала этикетку.
— Ну хорошо, — сказала она. — Раз уж у тебя такой изысканный вкус, то я прощаю тебя. Но только пока. И если это повторится, то второй раз я уже тебя не прощу.
— Как пожелаешь, Лаура.
— Ты мог бы по крайней мере показать, как тебе неприятно.
— Я просто страшно перенервничал.
— А как ты думаешь, разве я не перенервничала?
— Этого я не говорил.
— Так вот, по крайней мере, хоть когда извиняешься, ты мог бы показать, насколько тебе неприятно.
— Ну чего ты от меня хочешь? — спросил я. — Чтобы я грохнулся на колени и посыпал себе волосы пеплом?
— Ох, убирайся. Тебе вообще совершенно не нужно мое прощение.
— Заявляешь, что мне не нужно твое прощение, и требуешь, чтобы я убрался?
— Джон, ради Бога!
— Ну, хорошо, хорошо, — вздохнул я. — Уже ухожу.
— Забирай с собой свое вино и свои цветы, — закричала она мне вслед.
— Оставь их себе. Хоть ты и считаешь, что мне не нужно твое прощение, но я думаю, что ты совершенно не права.
— Точно так же оно тебе нужно, как и Гэри Гилмору, — каркнула она.
— Но ведь ты наверно помнишь его последние слова. «Покончим с этим».
Я вышел из «Бисквита» и оставил Лауру продолжающую беситься праведным гневом. Мне она нравилась, я совершенно не хотел злить ее. Может, я позвоню к ней позже вечером и посмотрю, не остыла ли она. Ведь чистая правда, я тоже совершенно не был восхищен, если бы перевел весь вечер на приготовление итальянских блюд для кого-то, кто вообще так и не соизволил явиться.
Когда я переходил через вымощенную кошачьими черепами площадь рынка Грейнитхед, мне показалось, что на другой стороне улицы, на углу Вилледж Плейс, я увидел девушку в коричневом платье с капюшоном. Я сменил направление и пошел за ней. Я решил, что на этот раз я догоню ее и выясню, кто она. Может, она и не была чем-то необычным, а наши частые столкновения
— просто стечение обстоятельств. Но после смерти Констанс и Чарли я уже решил выяснить тайну «Дэвида Дарка», поэтому и не хотел пропускать ничего, что могло меня навести на след.
Я свернул в Вилледж Плейс, узкую, короткую, слепую улочку, где стояли длинные ряды изысканных салонов, наполненных никому не нужной дешевкой. Девушка остановилась перед витриной книжного магазина и всматривалась в выставленные книги. Неясно только, смотрела ли она на книги, или на собственное отражение в стекле.

25

Я осторожно приблизился к ней, обходя ее сзади. Я видел отражение ее бледного лица в стекле витрины книжного магазина. Наверняка она заметила, но не показывала этого. Она стояла совершенно неподвижно. Одной рукой она придерживала капюшон на голове, другую неестественно опустила вдоль тела.
Мы оба довольно долго стояли молча друг рядом с другом. Из магазина вышел мужчина в шерстяной лыжной шапочке, с пачкой книг под рукой. Он увидел нас и, удивленный остановился на секунду, после чего поспешно удалился.
— Почему вы ходите за мной? — спросила девушка.
— Наверно, скорее, это я должен спросить вас о том же самом. Вот уже несколько дней я встречаю вас на каждом шагу.
Она отвернулась и посмотрела на меня. В ней было что-то удивительно знакомое, хотя я так и не мог понять, в чем это заключается. У нее было очень бледное, но довольно красивое лицо и очень темные глаза, но ее глаза блестели и были полны жизни, не так, как пустые глаза Джейн, Эдгара Саймонса или Нейла Манци.
— Вы не одна из них, — заявил я.
— Одна из них?
— Одна из призраков, духов?
— Нет, — она улыбнулась. — Я не одна из них.
— Но вы знаете, о чем идет речь, не так ли?
— Да.
Я вынул платок и протер себе лоб. Мне стало жарко от озабоченности, и я не знал, как мне себя вести. Девушка спокойно наблюдала за мной, слегка улыбаясь. Но это была мягкая, добрая улыбка, естественная и лишенная высокомерия, а вовсе не та умильная гримаса, которая появлялась на губах призрака Джейн.
— Я только следила за вами, — объяснила она. — Только, чтобы удостовериться, что вам ничего не грозит, что вы в безопасности. Конечно же, вы были всегда в относительной безопасности, ввиду вашего неродившегося сына, но вы могли бессознательно влезть в опасное положение.
— Вы за мной следили? — удивился я. — Кто же вы? Почему вы за мной следили? У вас же нет для этого права.
— В эти времена, — ответила девушка, ничуть не смутившись от моей агрессивности, — каждый имеет право следить за другими. Ведь никогда не известно, кто окажется другом.
— Я хочу знать, кто вы все-таки, — кипятился, настаивая, я.
— Вы уже знакомы с несколькими из нас, — ответила она. — Мерси Льюис вы встретили на Жабрах Салема, а Энид Линч в доме мистера Эвелита. Меня зовут Энн Патнем.
— Мерси Льюис? Энн Патнем? — повторил я. — Но ведь это же те имена…
Девушка широко улыбнулась и протянула мне руку. Я, колеблясь, взял ее ладонь, сам не знаю почему, может, не хотел просто вести себя невежливо. Ее пальцы были длинными, тонкими и холодными, и на каждом из них она носила серебряное кольцо, даже на большом пальце.
— Ты прав, — сказала она. — Это имена ведьм. Конечно же, это не наши настоящие имена, а только приемные. Они имеют мощь, эти имена, а кроме того, напоминают нам о временах, когда Салем находился под властью Бестелесного.
— Это значит Миктантекутли? Насколько я знаю, Салем все еще находится в его власти и Грейнитхед тоже. Но вот ты, говоришь ли ты серьезно, что ты ведьма?
— Можно это назвать иначе, — ответила Энн. — Слушай, забери меня к себе домой, и я все тебе объясню. Раз уж ты меня демаскировал, то наверно будет лучше, чтобы ты знал о нас все.
Я опустил взгляд на наши соединенные ладони.
— Ну хорошо, — наконец сказал я. Я всегда хотел познакомиться с ведьмой. Честно говоря, я всегда хотел жениться на ведьме. Когда мне было 12 лет, я был страшно влюблен в Элизабет Монтгомери.
Мы возвратились и вошли на рынок, держась за руки. И черт дернул, чтобы тогда из «Бисквита» напротив вышла Лаура. Она остановилась, уперлась руками в бока и смерила нас твердым взглядом, чтобы показать мне, что она все видела, и что я законченная скотина. И даже еще хуже, чем скотина.
Когда мы спускались по крутой тропинке к пристани, Энн сказала:
— Ты сегодня очень нервный. Чувствую это. Почему ты нервничаешь?
— Знаешь, как погибла миссис Саймонс?
— Я видела тебя с ней в тот вечер на шоссе.
— Ну вот, недавно я был свидетелем очередной смерти. Чарли Манци, хозяин лавки в Грейнитхед.
— Где это произошло?
— Где? Там, на Кладбище Над Водой. Он был раздавлен… даже не могу точно определить это. Но выглядело так, как будто надгробия задвигались сами, атакуя его, и раздавили в лепешку.
Энн сочувственно пожала мне руку.
— Мне неприятно, — сказала она. Но здесь действует огромная мощь. Бестелесный вскоре вернет себе свободу и ударит по нам со всей энергией, какую он собирал около трехсот лет.
Мы дошли до моей машины. Я открыл дверцу перед Энн, а потом сел за руль.
— Я удивлен, что ты столько об этом знаешь, — сказал я. Я завел двигатель, повернулся на сидении и выехал задом на дорогу. — Эдвард, я и оставшиеся, мы все блуждали в потемках, пока не поговорили с мистером Эвелитом.
— Ты забываешь, что все ведьмы из Салема могут выводить свою родословную непосредственно со времен Дэвида Дарка, — ответила она. — Это Дэвид Дарк доставил Бестелесного в Салем, так как желал использовать его силу, чтобы навязать жителям графства Эссекс моральность, поддерживаемую страхом. Первыми ведьмами были девушки и женщины, которых Бестелесный убил, а затем воскресил как своих служанок. Это они завлекали в ловушку своих родственников и друзей и приговаривали их к ужасной смерти, чтобы Бестелесный мог забрать их сердца.
— Тоже самое нам говорил и старый Эвелит, — заметил я, сворачивая влево на Вест Жор Драйв.
— Но не всех ведьм схватили и казнили, — продолжала Энн. — А многие из тех, кто был схвачен, были выпущены позже из тюрьмы, когда Эса Хаскет избавился от Бестелесного. Они очень ослабели, поскольку Бестелесный был заключен в медном ящике на дне моря. Но они жили достаточно долго, чтобы научить своих дочерей колдовским заклятиям и передать им если не мощь, то по крайней мере знание об этих событиях.
— Значит, ты одна из тех, кому передавали это знание?
Энн кивнула головой.
— Семь родов в Салеме были родами ведьм: Патнемы, Льюисы, Линчи, Биллингтоны, Эвелиты, Кори и Прокторы. В восемнадцатом и девятнадцатом веках потомки этих родов какое-то время встречались и отправляли ритуалы в честь Миктантекутли, Бестелесного, возлагали ему в жертву свиней и овец, а однажды даже убили девушку, которую нашли заблудившейся на болотах Суомпскотта и которая страдала потерей памяти. Общества ведьм были объявлены вне закона, так же как и флаг «Дэвида Дарка», который был их знаком. Но это именно они удерживали Бестелесного в летаргии все триста лет и защищали Салем от ужасов, какие ты даже не можешь себе представить.
— Значит, ведьмы, которые вначале служили Миктантекутли, позже стали защищать нас от него?
— Вот именно. Мы защищаем вас по мере наших сил. Мы все еще встречаемся время от времени, но нас уже осталось только пять и мы не знаем многих древних ритуалов. Именно поэтому Энид живет и работает с Дугласом Эвелитом, а не только затем, чтобы служить ему и опекать его, но и затем, чтобы узнать как можно больше о древней магии, так как тогда ведьмы из Салема снова станут сильными.
Я кашлянул.
— Я думал, что Энид внучка старого Эвелита.
— И это так, в определенном смысле.
— В определенном смысле? А это что значит?
— Это значит, что они родственны каким-то удивительным образом, но точно неизвестно, что же их соединяет. Никому не говори, что я это тебе сказала, но в семье Эвелитов достаточно часто встречались случаи кровосмешения в начале этого века, когда дороги были плохими.
— Понимаю, — задумчиво буркнул я, хотя ничего и не понял.
Когда мы проезжали мимо лавки Чарли, я увидел два полицейских автомобиля, запаркованные перед домом, с включенными «мигалками».
— Это лавка Чарли Манци, — проинформировал я Энн. — Видимо, его кто-то нашел.
— Не остановишься?
— Шутишь? Думаешь, что мне поверят, если я расскажу им о надгробиях? Я уже подозреваюсь в двух других убийствах. На этот раз я наверняка попадусь. А ведь никому не поможет, если меня посадят за решетку.
Энн послала мне внимательный взгляд. Она была очень привлекательна по-своему, хрупко-поэтически, с длинными, темными волосами, собранными по обе стороны головы в две или три тонкие косы. Она была совсем не в моем вкусе: слишком плоская и интеллектуализированная, иногда выдавала речи совсем как по энциклопедии. Но несмотря на плоскость, она нравилась мне. Было трудно поверить, что она на самом деле ведьма.
— А чем занимаются ведьмы в наше время? — спросил я ее. — Можешь ли ты бросать чары, заниматься сглазом и так далее?
— Надеюсь, что ты не смеешься надо мной?
— Совершенно нет. В последнее время я пережил слишком многое неправдоподобное, чтобы смеяться над ведьмами. А сами вы так о себе говорите?
— Нет. Используй старое название: предсказательницы.
— А какие чары ты можешь делать?
— Хочешь, чтобы я тебе показала?
— Я буду просто восхищен.
Я въехал задом в Аллею Квакеров и запарковался перед домом. Энн вышла из машины, стала рядом и молча уставилась на дом. Когда я пошел к передней двери, она не двинулась с места.
— Что-то не в порядке? — удивленно спросил.
— Здесь действует очень сильное и очень злое влияние.
Я застыл на половине садовой тропы, позванивая ключами в руке. Я поднял взгляд на слепые, прикрытые оконницами окна спальни. Я посмотрел на мертвые пальцы плюща, которые так упорно стучали по стенам, и на хмурый, истекающий влажностью сад. Всю поверхность фигурного пруда покрывал зеленый налет, неестественно светлый в свинцовом свете послеполудня.
— Моя жена возвращается ко мне каждую ночь, — тихо выдавил я. — Наверно, это ее ты чувствуешь.
Энн подошла к дому с явным страхом. Незакрепленная оконница на втором этаже неожиданно застучала, и перепуганная девушка схватила меня за руку. Я открыл переднюю дверь, и мы вошли внутрь, все еще держась за руки. Энн слегка приподняла голову, как будто чувствовала в темноте присутствие злых и злобных сил.
Я включил свет.
— Никогда бы не подумал, что ведьма может так бояться.
— Совсем наоборот, — ответила она. — Ведьма просто значительно более сильно восприимчива к сверхъестественным явлениям и может почувствовать опасность намного быстрее и точнее, чем обычный человек.
— Что ты здесь чувствуешь? Что-то злое?
Энн задрожала.
— Это как холодное дуновение с самого дна ада! — заявила она. — Поскольку тут жила твоя жена, то этот дом стал вратами, через которые умершие возвращаются в мир живых. Чувствуешь, как здесь холодно? Особенно в этом месте, у дверей библиотеки. Могу я туда войти?
— Пожалуйста.
Энн легко приоткрыла дверь и вошла в библиотеку. Тут же по комнате провеял порыв ледяного ветра. Бумаги на моем столе зашелестели, и пара листков упала на пол. Энн остановилась как раз посреди комнаты и огляделась вокруг. Я видел пар, вырывающийся из ее рта, как будто она стояла на пятиградусном морозе. Я чувствовал также и запах: кислый, холодный, воняющий гнилью, как будто что-то испортилось в холодильнике. Видимо, я подсознательно чувствовал это вчера, потому я заглядывал в холодильник. Но этот смрад был совершенно другим, холодным и тошнотворным, как будто смрад замерзшего кала. Мой желудок подъехал к моему горлу.
— Он знает, что ты здесь, и что с тобой я, — шепнула Энн. — Чувствовал ли ты до этого это так сильно? Он знает, что я здесь, и он начинает от этого беспокоиться.
— Что ты теперь сделаешь? — спросил я ее.
— Пока ничего. Я ничего не могу сделать. Нет никакого смысла запирать эти ворота, Бестелесный тут же найдет другие. Так или иначе, вокруг наверняка целая куча таких врат. Каждый раз, как только кто-то умирает, его дом тут же становится местом, доступным для духов, и не только для духа-хозяина, но и для всех духов, высосанных Бестелесным. Слышал ли ты здесь какие-то шепоты, голоса, что бы то ни было?
Я кивнул головой. Слушая Энн, я на самом деле начинал бояться. Мне казалось, что я могу выдержать с духом Джейн, может, даже с духом нашего еще не родившегося сына. Но если мой дом стал вратами, ведущими в страну мертвых, через которые духи могли шляться туда и сюда, как им понравится, то уже как раз настало время для меня убраться отсюда подальше. Я жил значит тут как над открытой групповой могилой, откуда меня призывали к себе невидимые мертвецы.
— Я должен что-нибудь выпить, — прохрипел я неуверенно. — Подожди секунду, я оставил в машине бутылку «Шивас Регал».
Я вышел, не закрывая передних дверей, и прошел садовой тропинкой к машине. Я вынул бутылку виски, запер машину, отвернулся и отправился назад.
Неожиданно я остановился и чуть было не уронил бутылку на землю. За лавровой изгородью стояла Джейн. Она улыбалась мне, такая же реальная, такая же материальная, как и вчера ночью. Только она стояла точно в том же месте, что и на той, удивительно изменившейся фотографии: на поверхности садового пруда. А в окне библиотеки за ее спиной я видел перепуганное лицо Энн, тоже совсем как на той же фотографии.
Я неестественно сделал шаг вперед, потом второй и третий. Джейн повернулась на месте, совершенно не двигая ногами. Она умильно улыбалась мне, пытаясь возбудить. Мое же лицо превратилось в неподвижную маску, мертвую и без выражения. Когда я миновал лавровую изгородь, я увидел, что босые ноги Джейн касаются заросшей поверхности пруда, не пробивая зеленого зеркала воды.
— Джон, — заговорила она. — Помни, что ты можешь меня вернуть живой. Не забывай, Джон. Можешь меня вернуть. И Констанс, и нашего сына. Можешь нам всем вернуть жизнь, Джон, если меня освободишь.
Медленно, с улыбкой, Джейн начала погружаться в воду, не нарушая целостности поверхности пруда. Сначала исчезли ее ноги, потом великолепные пышные бедра, потом все тело, и наконец лицо. Зеленая вода закрыла ее широко раскрытые глаза, но Джейн даже не моргнула. Через пару секунд она исчезла совсем. А что самое худшее, так это то, что пруд имел лишь два фута глубины.
Я стоял на его берегу и глазел в воду. Потом я поднял сухой прутик и осторожно отодвинул зеленый налет. В нем ничего не было, только гниющие водоросли и белое разлагающееся тело какой-то подохшей рыбы.
Когда я отвернулся, Энн стояла у передних дверей, еще более бледная, чем раньше.
— Я видела ее, — прошептала она и неожиданно истерически хихикнула. — Я на самом деле видела ее.
— Она становится все сильнее, — ответил я. — Вначале она являлась только как мерцающий призрак и только ночью. Потом начала выглядеть более материально, более реально, если предпочитаешь. Теперь же она также часто появляется и белым днем.
— Видимо, Бестелесный пытается выбраться из ящика, — решила Энн. — Говорила ли Джейн что-то тебе? Мне казалось, что я слышу голос, но я не могла различить слова.
— Она сказала, что если… сказала, что я должен быть осторожен.
— Ничего больше?
Я чувствовал свою вину перед Энн, утаив то, что Миктантекутли обещал мне вернуть жену, сына и даже тещу, я просто хотел сначала все это продумать. Конечно же, я не собирался удерживать Эдварда, Форреста и Джилли, если бы они решили отвезти живой скелет в дом старого Эвелита. Во всяком случае, мне сделали необычное предложение, так что плохого в том, что я хочу подумать. Я вспомнил те дни, когда мы вместе с Джейн объездили вдоль и поперек все северное побережье в поисках антиков для нашей лавки, вспоминания об утерянном счастье наполнили меня почти невыносимой горечью потери.
— Идем выпьем, — предложил я и повел Энн назад, в салон.
Я разжег камин, включил телевизор и налил две внушительные порции виски. Потом я снял ботинки и грел ноги у трещавшего огня. Энн сидела рядом со мной на полу. Свет огня отражался в ее глазах и бросал мигающие отблески на ее длинные блестящие волосы.
— Впервые мы почувствовали вокруг себя какую-то вибрацию, когда погибла твоя жена, — заговорила она. — Мы собрались в доме Мерси Льюис, она самая старшая из нас. Это Энид почуяла, что что-то висит в воздухе. Она сказала, что умерла какая-то девушка из Грейнитхед, и что она получила известие, что душа умершей вернулась в Грейнитхед и была схвачена Бестелесным. Бестелесный не захватывает все души подряд, только те, которые могут ему доставить больше человеческих сердец, больше крови и больше лет еще не законченной жизни. Поскольку он захватил душу твоей жены, то мы тут же нашли твое имя.
— С помощью чар? — спросил я.
Энн усмехнулась.
— Боюсь, что нет. Мы просмотрели некрологи в «Вестях Грейнитхед» и нашли твое имя там. Джейн Трентон. Мы сразу начали за тобой следить, вернее следила главным образом я, так как живу неподалеку. Я была даже на похоронах твоей жены.
— Наверно, там я и увидел тебя впервые, — подтвердил я. — Вот почему мне так казалось, что я откуда-то тебя знаю.
— Во всяком случае, — продолжила Энн, — чем больше мы следили, тем более нам было ясно, что мы немногим сможем помочь. Вся наша мощь происходит от Бестелесного, из того же самого источника, который мы должны будем уничтожить. Потому будет лучше, если ты и твои друзья вытащите после поисков «Дэвида Дарка» и Миктантекутли, а тогда мы, ведьмы, усыпим его бдительность ритуальными молитвами и жертвами, а Дуглас Эвелит и Квамус наконец его уничтожат. Совершенно возможно и то, и мы к этому готовы, что когда Бестелесный будет извлечен из бездны моря, то мы все попадем полностью под его власть. Но Дуглас Эвелит и Квамус убеждены, что они могут справиться с этой возможностью. Они считают также, что Бестелесного нельзя уничтожить без помощи ведьм, которые ему служат и возлагают жертвы.
— А что имеет общего с этим Квамус? — спросил я. — Я думал, что он просто слуга и камердинер.
— И это тоже. Камус ведет дом мистера Эвелита. Но он также является и последним великим шаманом из племени Наррагансетов. Еще с раннего детства он обучался искусству индейской магии. Я своими глазами видела, как он одним взглядом выжигает дыру в листке бумаги или переворачивает на землю десяток кресел одновременно.
— Обычный фокус.
— Нет, это не фокус, Джон. Квамус не является обманщиком. Это совершенно точно. Уже много лет он помогает Дугласу Эвелиту заклинать одного древнего индейского духа, который якобы похитил душу одного из предков Эвелита около 1624 года, когда пуритане впервые прибыли в Салем, тогда еще называемый Наумкеаг. Это великая тайна. Ни один из них не желает никому сказать, чего же они уже достигли. Даже Энид не знает этого. Но она рассказывала мне, что временами Квамус и Эвелит запираются в библиотеке на целые дни, и тогда из нее слышны ужасные крики и стоны, так что даже стекла дрожат в окнах и весь дом трясется от этого шума, а жители Тьюксбери жалуются, что на небе им являются удивительные огни.
Я сел прямо, вращая в пальцах бокал с виски.
— Скажи мне, что я сейчас проснусь, — попросил я. — Скажи мне, что я заснул на прошлой неделе и все это только сон.
— Это не сон, Джон, — решительно возразила она. — Духи, демоны и призраки существуют на самом деле. В определенном смысле они даже более реальны, чем ты и я. Они всегда были здесь и всегда будут. Это они унаследовали землю, а не мы. Мы здесь только пришельцы, маленькие, неважные существа, узурпирующие себе право на существование перед лицом мощи и величия, о которых мы не знаем ничего. Миктантекутли — это реальность. Он на самом деле лежит там, на дне, и на самом деле может нас уничтожить.
— Я сам не знаю, — устало сказал я. — Я думаю, что я уже достаточно насмотрелся на смерть, на страдание, на пытки. Мне этого предостаточно на всю мою жизнь.
— Наверно же ты не хочешь отступить?
— А ты не отступила бы на моем месте?
Энн отвела взгляд.
— Может, и так, — ответила она. — Если бы меня не волновала судьба других людей, если бы меня не волновало, узнает ли когда-нибудь покой дух моей жены. Лишь тогда я смогла бы отступить.
На втором этаже со стуком захлопнулись двери спальни. Я поднял взгляд на потолок, а потом посмотрел на Энн. Точно над нашими головами заскрипели доски, как будто кто-то ходил по спальне. На долгую минуту наступила тишина, после чего раздался следующий скрип, когда шаги изменили направление. Двери салона неожиданно открылись сами и внутрь задул ледяной порыв, рассеивая пепел на камине.
— Близко, — сказала Энн и вытянула руку, открыв ее в сторону двери. Через секунду колебания дверь захлопнулась сама.
— Импонирующе, — заметил я.
— Это вообще не трудно, если имеешь мощь, — ответила она, но не улыбнулась. — Только теперь духи уже в доме и они стали беспокойны.
— Можешь против этого что-нибудь посоветовать?
— Я могу их выгнать только на одну ночь. Это значит, если влияние Бестелесного не намного сильнее, чем обычно.
— В таком случае выгони их, очень прошу. Я хотел бы хоть раз выспаться спокойно в своей постели, без всяких духов.
Энн встала.
— Здесь есть какие-нибудь свечи? — спросила она. — К тому же мне еще нужна миска с водой.
— Конечно, — сказал я и пошел на кухню, чтобы найти то, о чем просила она. Проходя через холл, я чувствовал холодное беспокойное присутствие проклятых душ. Даже часы тикали как-то по-иному, совсем так, будто шли против часовой стрелки. Из-под дверей библиотеки поблескивал слабый мигающий свет, но у меня не было ни малейшего желания открывать их.
Я принес две светло-голубые свечи, стоящие в тяжелых бронзовых фонарях, и медную кухонную миску, наполовину наполненную водой. Энн поставила миску перед камином, и оба фонаря по ее бокам. Над каждым предметом она сделала в воздухе знак, напоминающий пентаграмму. Она склонила голову и начала полушепотом напевать какую-то песню. Я почти не различал никаких слов, только повторяющийся рефрен:
Не говори, не слышь, не спи, не пробуждайся; Не плачь, не кричи, не дрожи, не бойся.
Когда она кончила петь, она стояла со склоненной головой еще три или четыре минуты, молясь в молчании. Затем она неожиданно повернулась ко мне и сказала:
— Я должна раздеться догола. Наверно ты ничего не будешь иметь против.
— Нет, почему же. Это значит, пожалуйста, как тебе будет удобно.
Энн стащила черную водолазку, открывая худые плечи, узкую грудную клетку и только соски вместо грудей. Потом она расстегнула пояс и выскользнула из вельветовых штанов. Тело ее было страшно худым, почти мальчишеским, черные волосы у нее падали до лопаток, а когда она повернулась ко мне, то я увидел, что волосы на ее лоне были гладко выбриты. Красивая, но очень удивительная девушка. На щиколотках ног у нее были серебряные цепочки, а на всех пальцах рук были серебряные кольца. Она подняла руки, совершенно не смущенная своей обнаженностью, и заговорила:
— Теперь увидим, у кого больше мощь. У этих бедных затерянных душ или у меня.
Она встала на колени перед камином и зажгла свечи от горящего полена.
— Я не могу использовать спички, так как в огне не должно быть ни капли серы, — объяснила она.
Я наблюдал, поглощенный, как она склонилась над миской и всматривалась в свое отражение, придерживая волосы руками.
— Все, кто пытается пройти через это зеркало, вернитесь, — проговорила она певучим голосом. — Все, кто желает вновь перейти границу страны мертвых, вернитесь. Этой ночью вы должны отдохнуть. Этой ночью вы должны спать. Будут еще другие ночи, будут другие места, но этой ночью вы должны помнить, кто вы есть, вы должны отвернуться от зеркала, которое ведет к жизни, какое вы знали раньше.
Дом стал тихим, таким же тихим, как и прошлой ночью. Я слышал только удивительное, как будто обращенное тиканье часов в холле и шипение язычков огня в свечах, тонущих в светло-голубом воске.
Энн застыла неподвижно, сжавшись, с руками, прижатыми к бедрам, всматриваясь в медную миску. Она молчала, поэтому я не имел понятия, кончился ли магический обряд и все ли удалось.
К моему удивлению, вода в миске начала булькать, парить и наконец кипеть. Энн выпрямилась, скрестила руки на грудях и закрыла глаза.
— Возвращайтесь, — прошептала она. — Не пытайтесь этой ночью пересекать зеркала. Возвращайтесь и отдыхайте.
Вода в миске кипела все сильнее и все громче. Я с недоверием смотрел на это. Энн все еще стояла на коленях, крепко сомкнув веки глаз. Я видел маленькие капли пота на ее лбу и верхней губе. Видимо, то, что она делала, требовала огромных усилий и полной концентрации.
— Воз… вращайтесь, — повторила она, с трудом выдавливая слова. — Не пересекайте… не пересекайте…
Тут я начал подозревать, что Энн ведет бой с кем-то или чем-то и что она проигрывает этот бой. С беспокойством я наблюдал, как она дрожит все сильнее, как пот льется по ее щекам и стекает между грудями. Ее бедра трепетали, будто под электрическим ударом, а все ее тело сотрясалось в невольных судорогах и конвульсиях.
Двери салона снова слегка приоткрылись и в комнате снова повеяло холодом. Огонь в камине скрылся под пеплом. Свечи выстрелили и погасли. Вода в миске неожиданно перестала кипеть и так же неожиданно покрылась тонким слоем льда.
— Энн! — закричал я встревоженно. — Энн, что творится? Энн!
Но Энн не могла ответить. Она потеряла контроль над своим противником в этой психологической схватке. Видимо, она теперь не смела ни на секунду прерывать концентрации или ослабить захвата, чтобы не освободить бестию, с которой боролась. Она вся дрожала и истекала потом и через промежутки времени у нее вырывались сдавленные стоны.
Двери салона открылись шире. За дверями стояла Джейн в своих погребальных одеждах. Ее лицо выглядело иначе, оно было более деформировано, как будто уже начало гнить. Глаза ее были широко раскрыты, зубы оскалены в ужасающей улыбке.
— Джейн! — закричал я. — Джейн, отпусти ее, ради Бога! Сделаю все, что захочешь! Знаешь же, что я сделаю все, что захочешь! Но только оставь ее в покое!
Джейн как будто меня не слышала. Она скользнула в салон и остановилась едва в паре футов от нас. Ее белые погребальные одеяния развевались на ледяном ветру, глаза были выпучены, зубы оскалены в улыбке черепа. Я молился Богу, чтобы она не отнеслась к Энн Патнем так же, как к своей матери.
— Джейн, послушай же, — сказал я, стараясь обрести убедительный тон.
— Прошу тебя, Джейн. Оставь ее в покое, а я ее отсюда заберу. Она только хотела мне помочь. Знаешь же, что я сделаю все, что захочешь. Обещаю тебе, Джейн. Но прошу тебя, оставь ее в покое.
Джейн подняла руки. По этому жесту Энн также встала и застыла со слегка согнутыми коленями, все еще не отрывая глаз. Она тряслась и дрожала, стараясь вырваться из-под влияния чуждой силы. Со стороны выглядело так, будто ее с двух сторон дергали две невидимые силы.
— Оставь ее, Джейн! — молил я. — Джейн, ради Бога, не приноси ей вреда!
Джейн выполнила круговое движение ладонью. В абсолютной тишине Энн перевернулась и повисла в воздухе вверх ногами. Ногами она почти касалась потолка, а ее темные волосы рассыпались по ковру. Я смотрел на это в перепуганном молчании. Я знал, что никак не смогу избежать того, что сейчас случится. Джейн оказалась смертельно ревнивой женой: она мстила каждой женщине, с которой я сближался.
Холодное дуновение разбрасывало пепел на камине. Джейн развела руки, и в ответ ноги Энн широко раскрылись, открывая клитор, так широко, что я услышал треск. Энн висела надо мной в воздухе в перевернутом шпагате, с телом, блестящим от пота, с закрытыми глазами, крепко сжимая зубы. Джейн еще раз развела руки, и руки Энн тоже развелись. Два Дюйма пустоты отделяли макушку Энн от пола, но из-за ее длинных волос казалось, что девушка каким-то чудом опирается на свои собственные волосы.
— Джейн, прошу тебя! — повторил я, но Джейн даже не взглянула на меня.
Она медленно прочертила в воздухе дугу, и так же медленно тело Энн изогнулось назад. Энн застонала от боли и усилия, отчаянно сопротивляясь противнику, который старался сломать ее позвоночник. Я знал, что сопротивление ничего не даст. Мощь Бестелесного была относительно слабой, но достаточной, чтобы раздавить в прах одну из его собственных служанок.
Я услышал очередной треск, когда в левом колене Энн что-то лопнуло. Энн застонала: «Аахх», ее лицо искривилось, но она все еще сохраняла всю свою энергию на бой со своим демоническим владыкой.
— Джейн! — закричал я. Я вскочил на ноги, но тут же какая-то сила, могучая, как дорожный каток, отбросила меня назад. Я ударился головой о край кресла, споткнулся о лязгающие каминные приборы и упал, но тут же вскочил на ноги и снова закричал: — Джейн!
Джейн совершенно не обратила на меня внимания. Я смотрел с чувством абсолютного бессилия, как все сильнее изгибается спина Энн, совсем как будто кто-то перегибал ее через бум. На ее худых бедрах выступили жилы, мышцы на шее напряглись от усилия.
— О, Боже, ты ее убьешь! — закричал я. — Миктантекутли! Перестань! Миктантекутли!
Раздался удивительный вибрирующий звук, как будто лязг дергающейся на сучке пилы. Джейн подняла голову и посмотрела на меня. Ее лицо уже не было лицом Джейн, только черепом трупа, лицом древнего демона, бестелесного создания, которое Дэвид Дарк украл у ацтековских колдунов. Миктантекутли, владыка Митклампы, владыка страны мертвых.
— Ты произнес мое имя, — сказала зловеще Джейн хриплым, гудящим голосом.
— Не убивай ее, — прошептал я. Я чувствовал ледяной пот, текущий у меня под руками. — Она только хотела мне помочь.
— Она моя служанка. Я сделаю с ней все, что только захочу.
— Прошу тебя, не убивай ее.
Наступило долгое молчание. Джейн посмотрела на подвешенное в воздухе голое тело Энн, а потом вертикально вытянула руку, горизонтально повернув ее ладонью вниз. Энн медленно упала на пол. Она лежала на ковре, содрогаясь, тяжело дыша и прижимая руки к спине, чтобы укротить боль.
Я хотел встать на колени рядом с ней, но Джейн сказала:
— Оставайся на месте. Я не даю моей служанке никакой гарантии жизни. Сначала ты должен обещать, что будешь мне служить и что ты примешь договор, который я тебе предложил. Помоги своим товарищам вытянуть меня из воды, а потом освободи меня. Вернешь себе жену и сына, и мать своей жены, и тебя не встретит никакое зло.
— А откуда я должен знать, что я могу тебе доверять?
— Этого ты никогда и не будешь знать. Тебе нужно рискнуть.
— А если я откажусь?
— Тогда я просто сломаю шею этой девушке.
Я посмотрел на Энн. Теперь она лежала на спине, вытянувшись, и прижимала руки к лицу, пытаясь овладеть болью в позвоночнике и в бедрах.
Дело в том, что я уже раньше задумывался об освобождении Миктантекутли, меня уже соблазняла перспектива вернуть Джейн, поэтому не все ли равно, соглашусь ли я теперь? Я спасу Энн и верну тех, кого люблю. Кто знает, может, в результате не случится ничего плохого. Раз Миктантекутли правил без препятствий до времени Дэвида Дарка и Эсы Хаскета, то не все ли равно, если к нему снова вернется власть? Миктантекутли, как он сам мне вчера сказал, был частью порядка Вселенной, так же как и солнце, планеты и Бог.
— Джон… не соглашайся ни на что, — прошептала Энн. — Прошу тебя.
Тут же ее рука была вывернута назад так резко, что кисть сломалась. Энн закричала от боли, но демоническая сила не ослабила захвата, а с садизмом прижала ее тело к полу так, что ее лопатки сдавили сломанные кости руки. Энн кричала и кричала, дергалась и вырывалась, но Миктантекутли не отпускал ее.
— Перестань! — завопил я на Джейн. — Перестань, я согласен!
Нажим на тело Энн постепенно ослабел. Я встал на колени, осторожно помог ей вытянуть руку из-за спины и положить ее на живот. Кисть вся распухла и посинела. Я слышал, как трещат сломанные кости, касаясь друг друга под кожей. Джейн наблюдала за нами со зловещей усмешкой.
— Ты дал безвозвратное обещание, — сказала она уже своим собственным голосом. — Теперь ты обязан его точно выполнить, иначе, поверь мне, ты будешь проклят навечно, ты и твое потомство, и каждый близкий тебе человек пожалеет о том, что знал тебя. Ты будешь навечно проклят, ты никогда не узнаешь покоя. С этих пор ты носишь мой знак. Ты договорился со мной по своей воле, и за это тебя не минует ни награда, ни кара.
Я поднялся с колен. Я был полностью вымотан, как физически, так и психически.
— Миктантекутли, я хочу, чтобы ты сейчас ушел. Оставь нас в покое. Я согласился на то, чего ты хотел, так что убирайся.
Джейн усмехнулась и начала исчезать. Я посмотрел на Энн, чтобы проверить, как она себя чувствует, а когда я снова поднял взгляд, то Джейн уже исчезла. Однако двери в салон оставались открытыми и через них все еще сквозило ужасающим холодом.
— Ты не должен был этого делать, — заговорила Энн. — Для меня было бы лучше, если бы я умерла.
— Ты наверно шутишь, — сказал я. — Теперь я помогу тебе лечь в постель. Сейчас я вызову врача.
— Боже, моя рука, — ее лицо искривилось.
— Не говори о Боге, — устало сказал я. — Бог наверно забыл о нас.

26

На следующий день ветер утих и выглянуло солнце. Я сменил мнение и решил присоединиться к Эдварду, Форресту и Джимми, которые направились на поиски корпуса «Дэвида Дарка». Мы выплыли из Морской Пристани Пикеринга вскоре после половины девятого утра на моторной лодке, значительно более элегантной, чем «Алексис». Форрест уговорил своего друга адвоката, чтобы тот одолжил нам эту лодку на один день. Лодка носила имя «Диоген», достаточно забавно, особенно если учесть, что она принадлежала юмористу.
В заливе было холодно, но спокойно. Я надел утепленную куртку, фуражку с козырьком из тика и противосолнечными стеклами. На Джилли были обтягивающие эластичные джинсы, открытый свитер из толстой красной шерсти и лыжная шапочка в цвет свитера. Я подумал, что еще никогда она не выглядела так сексуально, и сообщил ей это.
Она поцеловала меня в кончик холодного носа.
— В награду можешь пригласить меня сегодня вечером на обед, — сказала она. Эдвард хмуро наблюдал за ними с другого конца лодки.
— Ты не боишься мести дураков? — спросил я ее.
— Боюсь, но никогда желание сильнее рассудка. Да и в самом деле, духи наверное не покарают нас за совместный обед, разве не так?
— А тебе важно только поесть?
— Конечно, — улыбнулась она. — А тебе?
Достоинством «Диогена» была система радионавигации Декка, благодаря которой Дан Басс мог вести лодку прямо на место, указанное Дугласом Эвелитом, место, где вроде бы выплыл на поверхность единственный оставшийся в живых член экипажа «Дэвида Дирка».
— Наверняка матрос мог оценить свое положение лишь спустя какое-то время после гибели корабля, — заявил Дан Басс. — Поэтому нам нужно сделать поправку по ветру от этого места или в противоположную сторону от направления ветра, который дул в тот день. Поэтому бросим здесь буй, чтобы отметить начальную точку, но по-моему, нам нужно искать по направлению к северу-востоку, на площади около половины квадратной мили.
Так мы начали длинное и монотонное прочесывание отмеченной площади с востока на запад. Дан и Эдвард добыли импонирующий набор сонарных искателей. Такое же оборудование было использовано и при поисках «Мэри Роуз». В наборе был параллельный сканер, помещенный в дрейфующий якорь в форме торпеды, который мог прочесывать дно моря на расстоянии в пятьсот ярдов по обе стороны, и могучий, очень точный эхо-зонд, который показывал не только картину морского дна, но и осадочные слои скал, расположенные гораздо глубже.
Эта комбинация сканеров работала необычайно эффективно, при условии, что приблизительно известно, где нужно искать. В 1967 году однофамилец Дана, доктор Джордж Басс нашел за два утра корпус определенного римского судна, который раньше никто не смог локализовать, даже после многомесячных поисков с использованием подводных телекамер. Когда же Александр Мак-Ки и его товарищи искали «Мэри Роуз» в илистых водах Солента, локализация корпуса заняла у них едва четыре дня.
Эдвард подошел и стал рядом со мной, когда дрейфующий якорь спускали на дно.
— Как прошел разговор с тестем? — спросил он.
— Я после уик-энда еще не разговаривал с ним, — ответил я.
— Нам будут срочно нужны деньги, как только мы локализуем этот корпус.
— Разве нельзя достать только этот медный ящик? — спросил я. — Наверняка это будет не очень дорого стоить.
— Медный ящик — это еще не все, — ответил Эдвард. — Ты отдаешь себе отчет в том, что находится на дне? Корабль конца семнадцатого века, почти целехонький, как можно судить по примеру «Мэри Роуз». Нас интересует не только медный ящик, но и весь корабль, включая окружение. Там на дне могут быть различные предметы, которые подскажут нам, как люди собирались избавиться от демона, кто был в экипаже и почему демон не смог выбраться от заточения. Если мы достанем только медный ящик и ничего больше, то мы узнаем лишь фрагмент истории; к тому же я опасаюсь, что когда положение корабля станет всем известно, то существует большой риск, что налезут орды любителей сувениров и полностью ограбят его. Не мы, конечно, вытащим Миктантекутли из моря как можно скорее.
Относительно любителей сувениров он был прав. Хотя пока мы не делали ничего особого, а только вежливо плавали туда-сюда, две или лодки уже подплывали к нам и совали нос в то, что мы здесь делаем. «Там есть какие-то сокровища?» — провопил тип с одной из лодок и, судя по тону, он не шутил. Ныряльщики-любители готовы рискнуть жизнью, чтобы выловить кусок борта от затонувшего катера, проржавевшее ружья или несколько примитивно выбитых монет. Дан Басс ответил, что мы ищем моторку нашего друга, которая случайно утонула. Лодки какое-то время вертелись возле нас, но вскоре их хозяева пришли к выводу, что не увидят ничего интересного, и уплыли с ревом двигателей.
Мы съели ленч на свежем воздухе, сидя на палубе: цыплят с отрой приправой, запив их парой бутылок калифорнийского вина. Потом мы заново принялись за поиски. Мы кружили ступенями по сто футов, де линии, назначенной буями, и назад. Ветер постепенно усиливался, и «Диоген» начал слегка покачиваться на волнах, а ленч в моем желудке явно следовал его примеру. Джилли заявила:
— Это может продлиться целыми днями. Дно здесь такое же плоское, как череп Юла Бриннера.
— Мы имеем информацию давностью в 290 лет, данную наполовину свихнувшимися матросом, вмешался Форрест. — Может, он в чем-то и ошибся, может, он вообще не видел маяков, только свет свет домов на берегу или костры. Я уже начинаю думать, что этого чертова корпуса здесь нет.
— Подожди, — заговорил Джилли, сидевший за принтером. Он указал на размазанную линию с параллельного сканера, которая неожиданно обрела «животик». — Там что-то есть, какое-то нарушение в естественном прохождении волн. — Он посмотрел на листинг с эхо-зонда и, конечно же, и там была видна заметная нерегулярность в слоях под морским дном.
— Господа, наверняка у нас что-то есть, — возразил Джимми. Он подождал, пока рулон не переместится еще на пару дюймов, потом оторвал кусок бумаги и положил на стол с картами. — Видите? Там решительно что-то есть под илом. И посмотрите листинг с параллельного сканера.
— Если это не след от затонувшего корабля, то я — китаец, — заявил Эдвард.
— Что совершенно возможно ввиду дикого количества съеденных тобой китайских блюд, — съязвила Джилли.
— Джилли, это может быть наибольшим открытием современной морской археологии, — начал читать ей мораль Эдвард. — Понимаешь, что это значит? Эта нерегулярность на дне может быть только кораблем, погребенном в иле, и к тому же довольно большим кораблем. Как ты думаешь, Дан? Водоизмещением тонн на сто?
— Трудно сказать, — ответил Дан Басс. — Даже не скажу, корабль ли это, пока не увижу его своими собственными глазами.
Весь следующий час мы сканировали раз за разом дно океана точно над местом, где была открыта нерегулярность. Каждый листинг, казалось, подтверждал наши подозрения, что мы наконец нашли «Дэвида Дарка». Постепенно нас охватило все большее волнение. Я предпочел не думать о том, что случится, когда мы достанем корабль и найдем в нем медный ящик, поэтому я заставил себя забыть все опасения и присоединился к всеобщей кутерьме и пожатию рук друг другу с поздравлениями.
Только Джилли заметила, что мой энтузиазм был искусственным. Неожиданно она посмотрела на меня и спросила:
— Что с тобой, Джон? Ты хорошо себя чувствуешь?
— Конечно. Я только немного измотан.
— Вижу, что тебя что-то мучит.
— Ты уже так хорошо меня знаешь?
— Ни один из них не знает тебя так хорошо, как я. — Она подошла ближе, взяла мою руку и внимательно посмотрела на меня. — Ты обеспокоен, — сказала она. — Я всегда вижу, когда кто-то огорчен.
— Даже так?
— Ты беспокоишься из-за этого корпуса? Ты на самом деле думаешь, что мы найдем там демона? Настоящего демона?
— Там, внизу, что есть, — ответил я. — Пожалуйста, поверь мне.
— Не бойся, я тебя защищу, — заявила она.
Я поцеловал ее в щеку.
— Если бы ты только могла…
Приближался прилив, и Дан Басс оценил, что у нас есть еще 10 минут, поэтому мы еще успеем нырнуть в том месте, где мы открыли нерегулярности. Мы бросили якорь и подняли флаг о спуске под воду, после чего Дан и Эдвард переоделись в свои белые комбинезоны. Оставшиеся стояли вокруг на все более пронизывающем ветру и растирали руки для разогрева. Дан и Эдвард молча выскочили за борт. Мы перегнулись через релинг и смотрели, как две призрачные белые фигуры погружались все глубже в мрачную бездну.
— Ты еще будешь когда-нибудь нырять? — спросила Джилли.
— Если это действительно корпус «Дэвида Дарка», то да. Но сначала попрошу Дана дать мне пару уроков в бассейне в Форрест Ривер Парк. Там вода соленая, так что если человек начнет захлебываться, то он чувствует подлинный вкус океана.
Мы ждали почти 15 минут появления Эдварда и Дана. У каждого из них запах воздуха был на 20 минут, поэтому мы особо не беспокоились об их безопасности, но прилив все усиливался, волны вздымались все выше, так что если бы ныряльщики выбились из сил, то им было бы очень трудно доплыть до лодки.
Джимми почесал ладонью волосы.
— Надеюсь, что они не напали на что-то ужасное, — сказал он, выражая опасения всех нас. Он посмотрел на часы. — Если они не вернутся через пять минут, то я спущусь за ними. Форрест, помоги мне надеть комбинезон, хорошо?
— Я пойду с тобой, — заявил Форрест.
Но Джимми успел только снять рубашку, когда два ярко-оранжевых шлема выскочили на поверхность на расстоянии около пятидесяти или шестидесяти футов. Эдвард и Дан не спеша подплыли к канатам для ныряльщиков, повсюду опоясывающих «Диогена». Прежде чем мы успели вытащить Эдварда на палубу, он успел показать нам сигнал таксистов из Сент-Луиса, означающий, что все в порядке.
Эдвард стянул маску, выжал воду из бороды и окинул нас взглядом императора, находящегося в триумфальном походе.
— Он там, — заявил он. — Иду на пари на что угодно. Мы нашли углубление длиной около ста тридцати футов, которое выглядит как след от погребенного корабля. Завтра мы спустимся вниз с воздуходувками и попробуем убрать часть заносов.
Дан Басс был менее уверен в находке, но признал, что до сих пор мы не напали еще на лучший след.
— Внизу видимость преотвратная, человек еле может разглядеть собственные руки. Но там что-то должно быть, так как на дне явно образовался солидный холм. Стоит взглянуть на это.
Мы точно обозначили это место с помощью навигационных точек на карте. На всякий случай мы не хотели оставлять сигнализационных буев, чтобы любители совать нос куда не надо не решили, что стоит спуститься под воду и осмотреть нашу находку.
Эдвард подошел ко мне, одетый только в свитер поло и шаровары, и сказал:
— Может, еще раз попробуешь поговорить с тестем? Уговори его дать немного денег. Если это на самом деле «Дэвид Дарк», то мы будем нуждаться в соответствующем корабле для погружения, нужном оборудовании и в каких-то устройствах, чтобы вытянуть корпус на поверхность, когда мы откопаем его. Нам будут нужны также дополнительные аквалангисты, профессионалы.
— Я посмотрю, — неохотно обещал я. — Когда я с ним разговаривал в последний раз, то он не пылал особым желанием на это.
— У тебя действительно красивая жопа, Эдвард, — заметил Джимми, проходя мимо. — Джилли, правда, у Эдварда красивая жопа?
— Увы, но я смотрю в другую сторону, — ответила Джилли.
— Ну, Джон, согласитесь, — настаивал Эдвард. — Попробуй еще раз, хорошо? Попроси его. Ведь максимум он только откажет.
— Ну, хорошо, — ответил я. — Я возьму с собой эти листинги с сонара. Может, хоть так я смогу его убедить.
Мы уже вернулись с Салем, когда небо начало темнеть. На улицах зажглись первые фонари, а ветер сильно пах солью.
— Знаете, Салем назвали так от слова «шалом», что значит «покой» — задумчиво сказал Эдвард.
— И я надеюсь, что мы принесем покой этому городу, — ответил я, а Джилли за моей спиной добавила:
— Аминь.

27

Джилли и я рано пообедали в «Ле Шато», очень элегантном бело-розовом ресторане, недавно открытом на Франт Стрит. Джилли переоделась в одно из своих собственных произведений из салона «Лен и Кружева», простое платье без рукавов с кружевным лифчиком и атласными проймами. Мы заказали французские блюда. На столиках мигали свечи, и если бы «Дэвид Дарк» вместе со всеми духами не висел над нами, мы успешно проверили бы мягкий счастливый вечер и кончили бы его в постели у Джилли.
Но в этом положении у нас не хватило храбрости. Хоть практичная и земная Джилли понимала, что меня все еще мучит воспоминание о недавно умершей жене и что каждое сближение между нами станет катализатором грозных психокинетических сил. Лично Джилли считала, что источник этих сил находиться у меня в мозгу, что мое чувство вины было достаточно сильным, чтобы вызывать призраков и выбивать окна. Джилли попросту не верила в духов, невзирая на то, что мы ей говорили. Но хотя эти силы были разогнаны, она не хотела рисковать, опасаясь повторения того, что случилось в мотеле «Под Боярышники». Ведь на следующий раз кто-то из нас мог быть серьезно ранен или убит.
— Как ты думаешь, ты женишься еще раз? — спросила она за бокалом бренди.
— Трудно сказать, — ответил я. — Поэтому я не могу себе этого вообразить.
— Ты не чувствуешь себя одиноко?
— Не в эту минуту.
Джилли потянулась через стол и провела кончиком пальца по косточкам соей левой руки.
— Тебе не кажется иногда, что ты являешься Суперменом, который может заставить течь вспять время, чтобы спасти свою жену за секунду до несчастного случая?
— Не смыла мечтать о невозможном, — сказал я. Но одновременно я хитро подумал: ведь именно это ты и сделал, Джон, ты это уже выполнил, и когда «Дэвид Дарк» будет полностью поднят со дна океана, ты вернешь себе свою жену, Джейн, такую же, как до катастрофы. Улыбающуюся теплую и желанную, носящую в чреве нашего первенца. Только Энн Патнем знала, что я сделал, какой договор заключил, чтобы вывести мою семью из страны мертвых и защитить саму Энн от гнева Миктантекутли. А когда вчера вечером я отвозил ее в клину доктора Розена, то она торжественно поклялась мне, что никому ни слова не скажет о моем разговоре с Бестелесным, что обещание, какое я дал демону, навсегда останется для всех тайной. Ведь в конце концов от этого зависела и ее жизнь, не только жизнь Джейн.
Конечно, я чувствовал себя виноватым. Я чувствовал, что предаю Эдварда и Форреста, в определенном смысле даже Джилли. Но ведь есть в жизни такие минуты, когда человек должен принять решение, не оглядываясь на остальных. Я верил, что та минута и была таковой именно для меня. По крайней мере, я мог сам себя убедить в этом. К тому же жизнь Энн была под угрозой, так что я даже не мог поступить иначе.
Человек всегда сможет найти для себя сотни отговорок, чтобы оправдать эгоизм и трусость, в то время как храбрость не нуждается ни в каком оправдании.
После обеда я отвез Джилли домой, на Уитч Хилл Роуд, поцеловал ее и обещал, что заскочу утром в «Лен и Кружева». Потом я проехал трассой 128 и трассой 2 на юг, в направлении к Бостону и Дедхэму. Я опасался, что очередной разговор с Уолтером будет обычной потерей времени, но Эдвард так настаивал, что у меня не хватило честности отказаться. Я включил в кассетнике машины Грига и старался успокоиться, в то время как за окнами мелькали огни Мелроуза и Сомервилл.
Когда я подъехал к дому Бедфордов, в окнах было темно. Не светили даже фонари у главных дверей. Черт, подумал я, зря проехал 20 миль. Мне не пришло в голову, что Уолтер мог выйти. Он же всегда возвращался домой, каждый вечер, по крайней мере тогда, когда Констанс жила. Я должен был сначала позвонить ему. Наверно он переселился на пару дней к соседям, чтобы прийти в себя после такого потрясения.
Несмотря на это, я подошел к передним дверям и позвонил. Я услышал звук звонка в холле. С минуту я стоял под дверьми, притопывая и потирал от холода руки. Траурный вопль козодоя раздался среди высоких деревьев на тылах дома, потом еще раз. Я припомнил романы ужаса Лавкрафта, в которых приход первобытных древних сил, таких, как Йог-Сото, всегда предвиделся унисонным хором тысяч козодоев.
Я уже хотел обойти дом сзади, чтобы проверить, не сидит ли Уолтер в комнате с телевизором, когда передние двери распахнулись, и в них появился Уолтер, поглядывая на меня.
— Уолтер? — произнес я. Я подошел ближе и увидел, что Уолтер выглядит естественно бледно, а его глаза распухли и покраснели так, как будто он не спал месяц. Он был одет в голубую пижаму и спортивный плащ в елочку с поднятым воротником.
— Уолтер, что случилось? — спросил я. — Ты выглядишь ужасно.
— Джон? — он произнес мое имя с трудом, так, как будто держал во рту сухой камешек.
— Что случилось, Уолтер? Ты был в бюро? Ты наверно вообще не спал со времени нашей последней встречи.
— Нет, — ответил он. — Я не спал. Может, тебе будет лучше войти внутрь.
Я вошел за ним в дом. В нем было темно и холодно. Проходя мимо настенного термостата, я заметил, что Уолтер полностью отключил отопление. Я включил его и еще до того, как мы вошли в салон, услышал треск нагревающихся калориферов. Уолтер с удивительно ошеломленным выражением лица смотрел, как я обходил комнату, включая лампы и затягивая занавески.
— Ну вот, — начал я. — Может, выпьем?
Он кивнул головой. Потом довольно неожиданно сел.
— Да, — сказал я. — Наверно я выпью.
Я налил две двойные порции виски и подал ему бокал.
— Как долго ты сидишь здесь в темноте? — спросил я.
— Не знаю. С тех пор…
Я сел рядом с ним. Он выглядел еще хуже, чем на первый взгляд. Он не брился наверно весь уик-энд, и жесткая седая щетина покрывала его подбородок. Кожа его была липкой и жирной. Когда он подносил бокал ко рту, он не мог сдержать дрожи руки. Наверно голод и усталость так же отрицательно влияли на него, как и переживания.
— Послушай, — обратился я к нему. — Пойди умойся, а потом я заберу тебя на пиццу в один кабачок. Это, конечно, не ресторан «Четыре Времени Года», но что-то теплое в желудке тебе наверняка нужно.
Уолтер проглотил виски, закашлялся и беспокойно огляделся.
— Ее уже сейчас нет, верно? — спросил он. Его глаза были вытаращены и белки их были кровавы.
— В чем же дело?
— Я видел ее, — заявил он, схватив меня за кисть руки. Вблизи от него несло застарелым потом и мочой, из его рта воняло. Я еле мог поверить, что это тот самый лощеный Уолтер, кривившийся на меня, когда задники моих туфель не были вычищены.
— После твоего ухода явилась она и говорила со мной. Я думал, что я сплю. Потом я подумал, что, может, вообще ничего не было, что она не умирала, что это был только сон. Но она была здесь, в этой комнате, и она говорила со мной.
— Кто тут был? О чем ты говоришь?
— Констанс, — настаивал он. — Констанс была тут. Я сидел у камина, а она говорила со мной. Она стояла точно там, за этим креслом. Она улыбалась мне.
Я почувствовал холодный укол страха. Уже не было сомнений, что мощь Миктантекутли растет и распространяется все дальше. Если демон мог выслать дух Констанс в Дедхэм, то он скоро подчинит своей власти половину штата Массачусетс, а ведь он все еще находится на дне моря в медном ящике.
— Уолтер, — сказал я, стараясь поддерживать утешающий тон. — Уолтер, у тебя нет никаких причин для беспокойства.
— Но она говорила, что хочет быть со мной. Она говорила, что я должен к ней прийти. Она молила меня, чтобы я убил себя, потому что тогда мы снова будем вместе. Она молила меня, Джон. Перережь себе горло, Уолтер, просила она. В кухне есть острый нож, ты даже не почувствуешь этого, говорила она. Перережь себе горло как можно глубже и присоединись ко мне, говорила она.
Уолтер дрожал так сильно, что я должен был поддерживать его за плечи, чтобы он успокоился.
— Уолтер, — уговаривал я. — Это не Констанс говорила с тобой. Это была не настоящая Констанс, так же, как и Джейн, которая ее убила, не была настоящей Джейн. Ты видел что-то, что выглядело как Констанс, но это дух, заключенный в корпусе «Дэвида Дарка», управлял этим призраком и говорил ее ртом. Этот дух питается человеческими жизнями и человеческими сердцами, Уолтер. Он уже забрал жизнь Джейн и Констанс; теперь он хочет забрать и тебя.
Уолтер, казалось, не понимал. Он бестолково смотрел на меня, кидая взгляды по сторонам в наивысшем беспокойстве.
— Не Констанс? Что это значит? У нее было лицо Констанс, вид, голос… Как возможно, чтобы она была не Констанс?
— Это было только ее изображение, так, как в кино. Ведь когда ты видишь в кино Фэй Данауэй, то ее изображение имеет лицо Фэй Данауэй, ее голос и так далее, но ты хорошо знаешь, что ты видишь совсем не настоящую Фэй Данауэй.
— Фэй Данауэй? — повторил сбитый с толка Уолтер. Он явно был выведен из равновесия. Сейчас он нуждался прежде всего в покое, еде и отдыхе, а не в длинных дискуссиях о сверхъестественных явлениях.
— Идем, — сказал я. — Пойдем перекурим. Но сначала переоденься и прими душ. Как думаешь, справишься сам? Тебе будет хорошо.
Вверху, в большой бело-голубой спальне Уолтера я вытащил для него чистое белье, штаны, теплый свитер и твидовый плащ. Уолтер выглядел очень хрупко и бледно, когда вышел из ванной, но по крайней мере он немного успокаивался, а душ и бритье его даже немного освежили.
— Честно говоря, не люблю пиццу, — признался он. — Здесь, неподалеку, на Милтон Роуд, есть небольшой ресторанчик, где подают великолепную мясную запеканку с устрицами. Ресторанчик называется «Диккенс». Напоминает английское кафе.
— Ну, раз у тебя появилась охота на мясную запеканку с устрицами, то это значит, что тебе уже лучше, — заявил я. Уолтер поддакнул, вытирая волосы полотенцем.
Ресторанчик «Диккенс» великолепно годился для интимного обеда вдвоем. В нем были небольшие отгороженные номера и отшлифованные сосновые столы, а освещение имитировало газовые фонари. Мы заказали суп из зеленого горошка «Слава Лендона», одну запеканку с устрицами «Тауэр Бридж» и пиво «Гиннесс» для прополаскивания горла. Уолтер ел молча почти десять минут. Наконец он отложил ложку и облегченно посмотрел на меня.
— Не могу выразить, как я рад, что ты пришел, — сказал он. — Собственно, ты спас мне жизнь.
— Я и пришел между прочим по этой причине, — ответил я. — Я как раз и хотел поговорить с тобой о спасении жизни.
Уолтер отломал кусочек пшеничного хлеба и помазал его маслом.
— Все еще пробуешь собрать деньги на ваше спасательное предприятие?
— Да.
— Не сердись, Джон, но я подумал все дело и в дальнейшем не вижу возможности, чтобы вытащить столько денег у людей, которые доверили мне свои капиталы, желая их обеспечить. Эти люди не ищут большой прибыли, это осторожные, подозрительные отцы семей, вкладывающие деньги в долгосрочные инвестиции.
— Послушай меня внимательно, Уолтер, — сказал я. Два дня назад Джейн снова пришла ко мне ночью. На этот раз она вообще не выглядела призраком. Она была реальна и материальна, совсем как будто живая. Она сказала, что сила, заключенная в этом корпусе, демон или что-то еще, может возвращать жизнь людям, которые недавно умерли и которые все еще блуждают по стране мертвых, как она ее называла. Это наверно что-то вроде чистилища.
— О чем это ты говорила? — спросил Уолтер.
— Очень просто: этот демон предложил мне три жизни взамен за свою свободу. Если я помогу освободить его со дна океана и прослежу, чтобы он не попал ни в руки мистера Эвелита, или кого-то из Музея Пибоди, то я верну себе Джейн, нашего сына и Констанс.
— Констанс? Ты говоришь серьезно?
— Ты думаешь, что я шучу? Успокойся, Уолтер, ты же меня уже знаешь. Этот демон обещал, что отдаст мне Джейн и нашего ребенка, и Констанс, вернет их к жизни целыми и здоровыми, как будто ничего не случилось.
— Я просто не могу в подобное поверить, — заявил Уолтер.
— Во что ты не веришь, но всем чертям? Ты же видел, как Джейн кувыркалась в воздухе. Ты же видел, как твоя собственная жена ослепла от холода в моем саду. Ты же верил мне до этого, когда я рассказал тебе о Джейн. Почему же ты теперь не можешь мне поверить?
Уолтер отложил кусок хлеба и с несчастной миной пережевывал откушенный кусок.
— Потому что это слишком красиво, чтобы быть правдой, — признался он.
— Чудес же просто не бывает. По крайней мере, я не должен на это надеяться.
— Только подумай, — настаивал я. — Ты не должен сегодня принимать решения. Освобождение демона может быть немного рискованным, судя по тому, как он вел себя в семнадцатом веке. Но с другой стороны, у людей сейчас далеко не так много предрассудков, как раньше, поэтому я не допускаю, что их демон будет в состоянии вызывать такое могучее влияние, как в 1690 году. Согласно мистеру Эвелиту, демон тогда буквально вытворил так, что небо потемнело и на много дней наступила непрерывная ночь. Я не могу себе представить чего-то подобного сейчас.
Уолтер медленно принял суп. Потом он сказал:
— Он на самом деле обещал, что отдаст мне Констанс? Не слепую? Целую и здоровую?
— Да, — ответил я.
— Если бы я ее вернул… — выдавил он, медленно поворачивая головой.
— Надо бы тогда так, как будто этот кошмар вообще не случился.
— Вот именно.
— Но как он это сделает? Каким чудом?
Я пожал плечами.
— Насколько мне известно, Миктантекутли является верховным судьей умерших, по крайней мере, в обеих Америках. На других континентах он появляется, вероятно, в ином виде.
— Тогда, что было с мертвыми все это время, когда он был заключен на дне моря?
— Откуда же мне знать? Наверно, они сразу отправлялись в окончательное место предназначения. Им не нужно было спасаться, что Миктантекутли использует их, чтобы получить больше крови, больше сердец, больше проклятых душ. Старый Эвелит твердит, что все другие сверхъестественные существа, добрые или злые, избегают Миктантекутли. Он абсолютный пария, злобный и испорченный до мозга костей, плюющий на все законы неба и ада.
Но он, однако, настолько могуч, что не был заперт в медный ящик и не затоплен в заливе Салем.
— Так он на самом деле может воскресить Джейн и Констанс?
— Так он говорит. А судя по его уже свершенным достижениям, у меня нет никаких оснований в этом сомневаться. Ты представляешь себе, сколько психической энергии требует одно перенесение изображения Констанс в твой дом? Никто на свете не сможет сделать такое, вернее, ни один человек.
Уолтер надолго задумался. Потом, наконец, он спросил:
— А что об этом говорят твои дружки из Музея Пибоди? Наверняка же они этим не очень восхищены.
— Они об этом ничегошеньки не знают. Я ничего им не сказал.
— Считаешь, что это рассудительно?
— Не очень. Но речь идет не о рассудке, Уолтер. Дело в том, что ты и я, мы оба желаем вернуть наших умерших жен. Не напрасно, конечно же. И не исключено, что мы подвергнем других людей опасности, хотя я сомневаюсь, будет ли она меньше, если вместо освобождения демона мы оставим его взаперти. Мы оба должны посмотреть правде в глаза: мы имеем дело с древней и непонятной мощью, которая руководит самим процессом смерти. Владыка страны мертвых, как его называют. Он и так собирается вновь принять правление, хотим мы этого или нет. Если мы его оставим на дне, то медный ящик в конце концов корродирует до такой степени, что демон сможет освободиться без чьей бы ни было помощи. Если мы его оставим на дне, то медный ящик в конце концов корродирует до такой степени, что демон сможет освободиться без чьей бы то ни было помощи. Если же мы вытащим его и оставим в музее или отошлем в старому Эвелиту, то кто знает, как долго те будут в состоянии удерживать его. Даже Дэвид Дарк не смог этого сделать, а ведь именно он и ввез демона в Салем. Так вот, с любой точки зрения все выглядит, как безвыходное положение… Так вот, поэтому, я считаю, чтобы мы оба по крайней мере вернули себе Джейн и Констанс.
Я был крайне доволен тем, что никто мной, кроме Уолтера, не слышал этой мерзкой аргументации. В ней не хватало логики, в ней не хватало фактов, а прежде всего не хватало морали. Я не имел понятия, сможет ли справиться с демоном старый Эвелит, по словам Энн он уже выдумал какой-то план, в котором должны были участвовать Квамус, Энид и другие ведьмы Салема. Я не знал также, действительно ли повергся коррозии медный ящик. И это самое худшее, я не знал, какое ужасное влияние может произвести Миктантекутли на живых и умерших, когда Уолтер и я выпустим его на свободу.
Я подумал о самом Дэвиде Дарке, который буквально взорвался в своем доме. Я подумал о Чарли Манци, раздавленном скрежещущими надгробиями. Я подумал о помощи. Я подумал о миссис Саймонс, напрасно взывающей о помощи. Я подумал также и о Джейн, улыбающейся, пышнобедрой и дьявольски сексапильной, такой реальной, и все же нереальной умершей жене, которая восстала из гроба. Все эти изображения перепутывались в моей голове, вызывая страх, недоверие, угнетенность, апатию и чувство ужаса. Но у меня оставалась единственная надежда, за которую я уцепился изо всех сил с безрассудным упорством. Единственная надежда, благодаря которой я мог победить в себе голый страх перед оживленными трупами Миктантекутли, детьми проклятого демона, и перед ужасной опасностью, грозящей нашему миру, когда будет освобождено древнее зло. Это была надежда на то, что я снова увижу Джейн, что снова буду держать в руках ее роскошное тело, наперекор всем приговорам судьбы и человеческого предназначения, наперекор всякой логике. Это была надежда, от которой я никогда не мог отказаться, невзирая ни на какие последствия. Миктантекутли хорошо знал это и именно потому-то и был демоном.
— Я все еще не имею понятия, как из этого сделать пакет акций, — внезапно заговорил Уолтер.
— Это будет не так уж и трудно, — утешил я его. — Покажи своим клиентам фотоснимки «Вазы» и «Мэри Роуз». Скажи им, что это чертовски престижное предприятие. А потом еще объясни, что спасенный корабль будет выставлен на публичное зрелище, вероятнее всего, как главная привлекательность в специально проектируемом парке для отдыха. Не преувеличивай, Уолтер, пять или шесть миллионов это не такая и большая сумма. Именно столько стоит дерьмовенький фильм, — буркнул с достоинством Уолтер.
— Послушай, — сказал я серьезно. — Ты хочешь вернуть себе Констанс или нет?
Кельнерша поставила перед Уолтером запеканку с устрицами. Уолтер начал производить в тарелке раскопки вилкой так, как будто неожиданно потерял всякий аппетит.
— Вы можете взять и салат, если хотите, — сказала кельнерша. — Дополнительно платить не нужно.
— Спасибо, — буркнул Уолтер. Он посмотрел на меня над столом с усталостью и мукой.
— А если из этого ничего не выйдет? — спросил он. — Если это только сон, иллюзии? Я похороню свою карьеру и не верну Констанс.
— А если ты ничего не сделаешь, — ответил я, — то остаток жизни ты будешь говорить себе: «Я мог вернуть Констанс, но я очень боялся, чтобы рискнуть».
Уолтер прорезал шкурку на запеканке, и изнутри вырвался пар. Он ел молча, явно не обращал внимания на вкус, и был настолько голоден, что съел все на тарелке. Он допил вино и затем громко застучал пальцами по столу.
— Пять или шесть миллионов, так?
— Примерно столько.
— Можешь мне дать точную смету расходов?
— Конечно.
Он вытер губы салфеткой.
— Сам не знаю, куда я лезу, — заявил он. — Но я могу, по крайней мере с частью пойти на дно.
— Помни о Констанс, — напомнил я ему.
— Помню, — ответил он. — Именно это меня и беспокоит.

28

Доктор Розен запарковал свой Мерседес 350 у клиники Дерби, когда я остановился рядом на своем Торнадо и помазал рукой, приветствуя его. Он остановился на тротуаре: худощавый, безукоризненно одетый мужчина с козьей бородкой, в огромных очках в калифорнийском стиле, согласно которому в нижнем углу левой линзы были вырезаны инициалы хозяина. Я часто думал, что доктор Розен намного лучше бы смотрелся в Голливуде, чем в Салеме. Он был по натуре эксгибиционистом и обожал общаться на медицинском жаргоне, изобилующим определениями типа «тск близнец» или «акцептационный невроз».
Однако он был великолепным специалистом, образованным, честным, беспокоящимся о пациентах в наилучших традициях деревенских врачей из Новой Англии, а его склонность к фанфаронству была всего лишь невинной слабостью.
— Добрый день, Джон, — весело сказал он. — Идем, выпьем кофе.
— Я пришел только навестить Энн, — Объяснил я. — Мы пошли вместе по усеянной пятнами солнечного света тропинке к застекленным дверям клиники. В кондиционированной приемной было прохладно и спокойно, звучала тихая музыка, вокруг стояли драгоценные комнатные растения. Небольшой водопад, тихо позванивая, падал в бассейн неправильной формы, наполненный золотыми рыбками. На другом конце помещения сидела за столом красивая золотоволосая санитарка в белом халате, белом чепчике и безукоризненно белых больничных туфлях. Она явно не отличала кисты и от цистерны, но это совершенно не имело значения. Она просто была необходимым элементом «мягкой атмосферы», создаваемой доктором Розеном.
— Кто-нибудь звонил, Марго? — спросил доктор Розен, проходя мимо стола.
— Только мистер Уиллис, — ответила Марго и затрепетала мне смоляно
—черными ресницами. — Ох, еще и доктор Кауфман из Вет Израел.
— Соедини меня с доктором Кауфманом через 10 минут, хорошо? — поручил доктор Розен. — Оставь Уиллиса на более позднее время, пока он сам не позвонит. Шла ли речь о его фиброзе?
— Наверно да.
— Идем, Джон, — он пригласил меня жестом руки. — Спасибо, Марго.
— Пожалуйста, — замурлыкала Марго.
— Новенькая, верно? — заметил я, входя за Розеном в его просторный кремовый кабинет. Я огляделся. На стене все еще висела та же большая масляная Эндрю Стевовича, женщина с лунными глазами и два лунных мужчины. Я знал каждую подробность, каждый оттенок и цвет этой картины, поскольку долгие часы просиживал напротив нее, рассказывая доктору Розену о своей депрессии и одиночестве.
Доктор Розен сел за широкий тиковый стол и мельком пробежал почту. Кроме утренней корреспонденции угол стола был пуст, на нем была лишь небольшая абстрактная статуэтка, напоминающая то ли свернутый треугольник, то ли пародию на «Йони». Доктор Розен сказал мне когда-то, что эта статуэтка символизирует сущность силы врачевания в каждом человеческом организме. У меня это скорее связывалось с тяжелым случаем несварения, но я сохранил это мнение при себе.
— Энн, — отозвался доктор Розен, как будто продолжал уже начатый разговор. — Энн испытала иск и серьезную контузию; у нее сломана кисть, фиксированы мышцы и растянуты мышцы бедер. Ну, с тех пор шок наверно уже миновал, но физическое облегчение наступит лишь через пару дней.
Он замолчал и со сморщенными бровями посмотрел на письмо от Питера Бента Бригхема, а потом поднял на меня взгляд, выражающий сдержанное любопытство.
— Наверно, предпочитаешь не говорить, как это случилось? — спросил он.
— Разве Энн ничего не говорила?
— Сказала, что занималась бегом и упала, но мне очень трудно поверить в такое. Особенно если учесть, что она должна была падать с широко расставленными ногами, как балерина, выполняющая поперечный шпагат. К тому же еще синяки и царапины на коже явно указывают, что она была вдобавок ко всему и голой.
Я пожал плечами и старался принять дипломатичное выражение лица.
Доктор Розен наблюдал за мной с минуту, дергая себя за козлиную бородку пальцами. Наконец он сказал:
— Джон, я вообще не утверждаю, что травмы Энн имеют связь с тобой. Но, помни, что я врач и как врач я должен задавать вопросы. Это надлежит моей профессии. Врач не только лечит признаки, но также старается познать причины на случай, если признаки появятся вновь. Он не занимается только механическим исправлением поломанных костей.
— Знаю это, доктор, — я кивнул головой. — Но прошу мне верить, что между нами не было ничего… как бы вы выразились? Ничего несоответственного.
Доктор Розен склеил Губы, явно не удовлетворенный моим ответом.
— Только послушайте меня, — продолжал я. — Я не избивал ее. Я почти ее не знаю.
— Она была с тобой в ту ночь, когда это случилось, и она какое-то время была голой.
— Так же бывает, доктор. Люди иногда раздеваются догола по ночам. Но прошу мне верить, что ее обнаженность не имела ничего общего со мной. И ее повреждения тоже. Я только привез ее сюда, чтобы вы ей занялись.
Доктор Розен встал и сделал пару кругов вокруг стола, глубоко засадив руки в карман брюк.
— Ну что ж, — сказал он. — Я не смогу доказать, что ты врешь.
— А вы так хотите это доказать?
— Я только хочу знать, что случилось. Джон, эта девушка ушиблась не во время занятий гимнастикой. Ты это знаешь, и я тоже знаю. Я не собираюсь совать нос в твои дела. Я не являюсь каким-то единоличным гражданским комитетом. Но я как врач должен знать, как дошло до того, что Энн была так грубо избита и оскорблена. Ее повреждения имеют аналог лишь в одном… честно говоря, в садомазохизме.
Я вытаращил на него глаза.
— Вы шутите? Садомазохизм? Вы на самом деле думаете, что Энн Патнем и я…
Доктор Розен побагровел и поднял руки.
— Джон, прошу тебя, не надо объясняться.
— Видимо, я должен, раз дело дошло до того, что вы считаете, что я привязал Энн Патнем к поручням кровати и выхлестал ее бичом.
— Крайне извиняюсь. Я вообще не имел в виду, что… — доктор Розен замолчал, не закончив фразы. — Извиняюсь. Я просто все еще не могу понять, как были нанесены эти травмы. Не сердись. Это было крайне бестактно с моей стороны.
— Было бы конечно еще более бестактно, если бы я ее действительно избил, — заметил я.
— Еще раз извиняюсь. Ты хочешь сейчас к ней зайти? Наверно, процедуры уже кончились.
Доктор Розен вывел меня из кабинета и пошел впереди по коридору. Резиновые подошвы его ботинок поскрипывали на навешенном паркете пола. Он все еще был озабочен. Я видел это по цвету его ушей. Но как я мог убедить его в том, что Энн и я, что мы не резвились в комнате для пыток? Доктор Розен никогда же не поверит, что дух Джейн подвесил Энн в воздухе вверх ногами и издевался над ней с помощью психокинеза.
Энн сидела на белом бамбуковом кресле в углу комнаты и усердно просматривала «Пирамиду за 20000 долларов». Она выглядела бледно и нездорово, ее рука висела на перевязи, глаза были подбиты. Она плотно завернулась в халат, как будто ей было холодно.
— Энн, пришли гости, — заявил доктор Розен.
— Привет, — сказал я. — Как себя чувствуешь?
— Спасибо, лучше, — ответила она и выключила телевизор. — Ночью были кошмары, но мне на ночь кое-что дали.
Доктор Розен оставил нас двоих. Я присел на край постели.
— Я на самом деле из-за тебя чувствую себя виноватым, — сказал я. — Я не должен был приглашать тебя к себе домой.
— Это была моя ошибка, — ответила Энн. — Мне не нужно вмешиваться. Я должна была знать, что Миктантекутли слишком силен для меня.
— Самое важное, что сейчас ты в безопасности.
Энн подняла на меня взгляд. Ее левый глаз сильно кровоточил.
— Но какой ценой? Это самое худшее.
— Никакой цены нет. Я уже раньше раздумывал над такой возможностью.
— Ты на самом деле раздумывал об освобождении Миктантекутли?
— Конечно. Он обещал, что вернет мне жену и сына. Что бы ты сделала на моем месте?
Энн отвернулась. За окном, в свете солнца, с лужайки взлетела птица и устремилась в небо.
— Наверняка бы сделала то же самое, — наконец призналась Энн. — Но теперь у меня все же есть чувство, что ты принял такое решение только из-за меня. Кажется, что мою жизнь продали за жизнь всех этих людей.
— Каких людей?
— Тех, которые умрут, когда Миктантекутли выйдет на свободу.
— Но почему же люди должны умирать из-за освобождения демона, которому больше трехсот лет?
— Миктантекутли намного более стар, — поправила меня Энн. — Он был уже очень стар, когда Дэвид Дарк привез его в Салем. В культуре Ацтеков он известен с незапамятных времен. И он всегда требовал жертв. Он требовал людских сердец, чтобы насытить свой желудок, людских жизней, чтобы насытить свой дух, людской любви, чтобы обогреться. Он паразит, не имеющий никакой цели, кроме продления собственного существования. Ацтеки использовали его для запугивания тех своих соплеменников, которые отказывались платить дань Миктантекутли, богу Солнца. Дэвид же Дарк пытался с его помощью заставить заставить жителей Салема, чтобы они чаще ходили в церковь, и в этом заключалась единственная функция этого демона. Я гарантирую тебе, Джон, что как только Миктантекутли очутится на свободе, то он тут же будет искать следующие жертвы.
— Энн, — мягко запротестовал я. — Сейчас же иные времена. Люди уже не верят в демона. Да и как может Миктантекутли влиять на людей, которые в него не верят?
— Это не имеет значения. Ты же сам не верил, что Джейн может восстать из гроба, пока ты сам не увидел ее, но ведь это не ослабило ее мощи, не так ли?
Я немного помолчал. Потом я посмотрел на Энн и пожал плечами.
— Во всяком случае, уже поздно. Я дал обещание Миктантекутли. Я должен сдержать свое слово. Посмотрим, что из этого произойдет. Я все еще не верю, что нам грозит такая большая опасность.
— Она будет еще больше, чем ты можешь себе вообразить. Как ты думаешь, почему я просила тебя, чтобы ты позволил мне умереть? Моя жизнь — это мелочь в сравнении с тем, что может сделать Миктантекутли.
— Но ведь я же обещал, — напомнил я ей.
— Да, ты обещал. Но что стоит обещание, данное демону? Если бы ты подписал договор с Гитлером или Сталиным и затем нарушил договор, то кто бы мог упрекнуть тебя? Мог бы кто-нибудь сказать, что ты нелоялен и что ты не заслуживаешь доверия?
— И Гитлер и Сталин наверняка бы так поступили. И то же самое скажет Миктантекутли если я нарушу слово и не выпущу его на свободу.
— Джон, я хочу, чтобы ты нарушил слово. Я хочу, чтобы ты открыто сказал Миктантекутли, что ты его не освободишь.
— Энн, я не могу. Он убьет тебя.
— Моя жизнь не имеет значения. Кроме того, ты не должен об этом беспокоиться, если сомневаешься в мощи Миктантекутли.
— Я не сомневаюсь в мощи Миктантекутли. Я просто считаю, что он недостаточно силен, чтобы благоденствовать в обществе, которое не верит в демонов.
Энн вытянула руку и прикоснулась к моей руке.
— Дело также и в Джейн, ведь так? И в твоем не родившимся сыне?
Я долго смотрел на нее, потом опустил голову.
— Да, — признался я. — Дело в Джейн.
Мы долго сидели и молчали. Наконец я встал с постели, наклонился и поцеловал Энн в лоб. Она мимоходом пожала мне руку, но не сказала ни слова. Она не сказала даже «до свидания». Я прикрыл за собой дверь так тихо, как будто запирал двери в мавзолее.
По пути назад я завернул в приемную и налетел на Дугласа Эвелита. Он сидел в кресле на колесиках, подталкиваемый Квамусом, а за ними шла Энид Линч. Все трое были одеты празднично: старый Эвелит надел черный смокинг и театральную пелерину, а между коленями держал трость с серебряной ручкой. На Квамусе был серый плащ английского покроя, на Энид же обтягивающее платье из серой шерсти, через которое четко очерчивались ее затвердевшие от холода соски грудей.
— Хорошо, что я вас встретил, мистер Трентон, — заявил Дуглас Эвелит, протягивая ко мне руку. — Скорее плохо, что я вас встретил, учитывая обстоятельства. Энн рассказала мне по телефону, что случилось.
— Она звонила вам?
— Конечно. Все мои ведьмы относятся ко мне как к отцу. — Он улыбнулся, хотя в улыбке было мало веселья. У него было подозрительное, оценивающие и критичное выражение лица. Что на самом деле случилось в доме на Алле Квакеров и почему Энн в таком плохом виде? Я чувствовал, что этих людей объединяет сильная психическая связь, а я ненароком вторгся в окружающий их магический круг и вызвал сигналы тревоги внутри их объединенных умов. У меня было кислое предчувствие, что если бы я как-то обидел Энн или нарушил наш договор о немедленной доставке Миктантекутли в дом Дугласа Эвелита, когда мы достанем корпус, то они знали бы об этом тут же, немедленно, даже без расспросов.
— Энн… чувствует себя значительно лучше, — заявил я. — Доктор Розен говорит, что она может вернуться домой еще сегодня или завтра утром. Он только хочет увериться, что она пришла в себя после потрясения.
— Энн сказала мне, что это был дух вашей умершей жены, — заявил Дуглас Эвелит. Дух вашей умершей жены.
— Да, — признался я. Я взглянул на Квамуса. Его лицо не выражало никаких чувств. Неподвижное, каменное лице не моргая наблюдали за мной, ни на секунду не спуская холодного проницательного взгляда.
— Да, — повторил я. — Произошел определенный конфликт. Энн хотела на какое-то время освободить меня от этих призраков, но моя жена наверно воспротивилась.
— Скорее, Миктантекутли воспротивился. Ведь именно этот демон, как вы уже знаете, вызывает появление духа вашей жены.
— Вот именно, Миктантекутли, — поддакнул я. Я чувствовал себя крайне виновным. Все трое смотрели на меня так, как будто я продал собственную мать торговцу рабами. Они явно что-то чувствовали, хотя и не были уверены, что это такое.
— Наверное будет лучше для вас, если вы уйдете из дома на пару недель, — заметила Энид. — У вас есть куда пойти?
— Я мог бы поселиться у моего тестя в Дедхэме. А раз уж зашла речь о нем, то мне кажется, что он будет в состоянии собрать достаточные фонды для подъема «Дэвида Дарка».
— Ну, это действительно крайне приятное известие, — заявил старый Эвелит. — Но только зачем вам ехать в Дедхэм? Если захотите, можете положить у меня, в Тьюкс-Бери. У меня есть свободная комната, которую я с радостью предоставлю в ваше распоряжение так долго, как это будет нужно. К тому же так даже будет удобнее, когда вы и ваши коллеги займетесь подъемом корпуса, не так ли? Вы могли бы информировать меня ежедневно о ходе работы, а взамен пользоваться моей библиотекой, если вам будут нужны дополнительные сведения.
Я посмотрел на Энид, Квамуса и старого Эвелита. Пребывание в резиденции Биллингтонов наверняка будет трудным и скучным, но с другой стороны представит мне возможность пользоваться всеми книгами и бумагами старого Эвелита. Может, я даже открою, как Эвелит собирается расправиться с Миктантекутли, когда мы вытянем демона из моря. Если я узнаю, что он хочет сделать, чтобы стреножить его, то, может, я найду также способ и освободить демона.
Дуглас же Эвелит пригласил меня наверно затем, чтобы я был у него на виду, так же как я хотел шпионить за ним. Но мне это не мешало. Настоящая конфронтация наступит только тогда, когда мы найдем Миктантекутли и достанем его из моря.
— Я позвоню вам, сказал старый Эвелит. — Так что соберитесь. Квамус вам поможет переехать. Хорошо, Квамус?
Квамус ничем не показал, что соглашается и что он вообще слышал вопрос. Энид подошла ближе к креслу на колесиках и сказала:
— Вы не должны выходить из дома на такое долгое время, мистер Эвелит. Пойдемте посетим Энн, а потом вернемся домой. Мистер Трентон, я очень рада вашим успехам в деле финансов.
И вся троица удалилась по коридору. Колесики кресла Дугласа Эвелита вращались с тихим скрежетом. Я обернулся и заметил, что ко мне приглядывается блондинистая санитарка Марго.
— Ваши друзья?
— Знакомые.
— Немного удивительные, правда? Если мне можно так сказать.
— Удивительные? Возможно. Но наверно знаете, что разные люди считают удивительным разное. Например, наверняка они и о вас думают, что вы удивительны.
Марго затрепетала своими длинными искусственными ресницами.
— Я удивительная? Почему это я должна быть удивительной?
Я улыбнулся ей и свернул в кабинет доктора Розена, чтобы попрощаться с ним. Позже, когда я уже выходил из клиники, Марго все еще изучала себя в карманном зеркальце, морща брови, надувая губы и стараясь понять, почему кто-то может считать ее удивительной.
На улице веял холодный ветер. Мне очень казалось, что что-то висит в воздухе. Что-то грозное, неизбежное и проникающее абсолютной дрожью.

29

Эдварду, Форресту и Дану Бассу потребовалась неделя, чтобы приготовить довольно подробную смету расходов на подъем «Дэвида Дарка» с илистого дна к западу от Грейнитхед. В течение этой недели мы ныряли в отмеченном месте одиннадцать раз.
Нам повезло: на четвертый раз мы нашли четыре доски, уже прогнившие, торчащие рядом из ила. Позже оказалось, что это части обшивки кормы. Тогда мы впервые убедились, что «Дэвида Дарк» действительно лежит в этом месте, погребенный в иле, поэтому мы почтили этот вечер дюжиной бутылок наилучшего калифорнийского вина.
Во время последующих погружений мы достали кучу досок из обшивки корпуса, и вскоре стало ясно, что «Дэвид Дарк» лежит, склонившись под углом около тридцати градусов, а корпус с одной стороны его сохранился целехоньким до самого спардека. Эдвард позвонил своему другу в Санта-Барбаре, штат Калифорния, художнику-маринисту по имени Петер Нортон, и Петер обещал помочь нам в подготовке предварительных эскизов и карт.
Петер лично нырял три раза к корпусу и копался в иле, чтобы пощупать поломанные остатки кормы и черные остатки кормы и черные, прогнившие клепки обшивки. Потом, молчаливый, поглощенный тем, что увидел, он сел в салоне Эдварда с мольбертом и пачкой бумаги и нарисовал для вас по памяти понятный эскиз «Дэвида Дарка» — такого, каким он был сейчас — а также разрезов корпуса.
Я погрузился в воду на двенадцатый раз. Был светлый, мягкий день, и видимость была исключительно хорошей. Эдвард на этот раз спустился вместе со мной, белая неясная фигура в мире без ветра и гравитации. Мы приблизились к «Дэвиду Дарку» с севера-востока. Когда я впервые увидел, корпус, я не мог понять, каким чудом Эдвард пропустил его за все годы подводных поисков. Кроме черных шпангоутов, которые теперь были очищены от нанесенного ила, корпус «Дэвида Дарка» был заметен на дне океана как удлиненный овальный холмик, напоминающий подводный гроб. В течение трех столетий морские течения, минуя затопленный корабль по обе стороны выбили в дне углубления и нанесли кучу грязи на верхнюю палубу, как будто пытались скрыть вещественные доказательства давнего, но не прошенного убийства. Я оплыл корпус вокруг, в то время как Эдвард дарил мне очищенные заклепки обшивки и кормы, после чего движением руки показал, насколько наклонился корабль, когда падал на дно. Я смотрел, как Эдвард проплывает над корпусом туда и сюда, пребывая на высоте около трех или четырех футов над ним и понимая небольшие облака ила в виде кочана цветной капусты. И тут я неожиданно припомнил себе то, что мне сказала старая Мерси Льюис на Салема в тот день: «Держись подальше от места, где не летает ни одна птица». Так вот здесь и было это место, в глубинах залива Салем. Мерси Льюис предупредила меня, но было уже слишком поздно. Я сам приговорил себя к тому, что судьба мне принесет, и я сам обязан освободить Миктантекутли, если демон действительно находится в корпусе.
Когда мы вынырнули на поверхность, Эдвард прокричал мне:
— Ну и как? Фантастично, а?
Я помахал ему, тяжело дыша. Потом я Доплыл до «Диогена» и взобрался на палубу по канатам для ныряльщиков. Ко мне подошла Джилли и спросила:
— Ты видел его?
Я кивнул головой.
— Удивительно, что его раньше никто не нашел.
— Вообще-то нет, — вмешался Дан Басс. — Чаще всего видимость настолько плоха, что можно проплыть в нескольких футах и не заметить ничего особенного.
Эдвард взобрался на палубу и стряхнулся, как промокший тюлень.
— Это на самом деле необычно, — заявил он. Он отдал маску Джилли и стянул с головы апельсиновый капюшон. — У человека какое-то безумное впечатление, что он нарушает ход истории… это именно этот корпус никогда не должен был бы быть найденным. Знаете, что он мне напоминает? Те древние кельтские курганы, которые можно заметить только с самолета.
— Ну что ж, — сказал я. — А теперь, когда мы его уже нашли, сколько времени займет его извлечение на поверхность?
Эдвард выбил воду из носа.
— Дан и я, мы думали над квартирмейстерской частью этой операции. Сколько аквалангистов и подводных археологов нам будет нужно, сколько устройств для для погружения, какое оборудование. Нам нужно будет снять и склад на берегу, чтобы складывать там оборудование и все доски, которые лежат на дне отдельно. Все, что мы найдем, нам нужно будет каталогизировать, снабдить номером, зарисовать и сохранить с целью последующей реконструкции. Каждая доска, каждый обломок мачты, каждый нож, вилка и ложка, каждая кость и каждый кусок ткани. Потом нужно будет нанять холодильник, чтобы сохранить деревянные части от гниения, и, естественно, законсервировать главный корпус, когда мы его уже поднимем.
— Так все же сколько времени понадобится от бюджета, ну, и от погоды. Если в этом году у нас будет короткий сезон для погружений, и если мы сразу не получим все специальное оборудование, в котором мы нуждаемся, то это может продлиться даже три или четыре года.
— Три или четыре года?
— Конечно, — ответил Эдвард. Он развернул таблетку от кашля и бросил ее в рот. — Это еще мало. Подъем «Мэри Роуз» занял более чем в три раза больше. Конечно же, мы используем их опыт, может даже одолжим часть их оборудования, которое они значительно улучшили. Как только бюджет будет утвержден, я и Форрест, мы полетим в Англию, встретимся с ними и совместно установим, как нам поднять «Дэвида Дарка» при минимуме повреждений.
— Но, ради Бога, Эдвард, три или четыре года? А что с Миктантекутли? Что со всеми теми людьми, которые будут преследоваться и которые могут погибнуть? Что со всеми душами умерших, которые и не познают покоя?
— Джон, мне неприятно, но три или четыре года — это нижняя граница. Если бы не необходимость поспешности, то следовало бы ожидать, что исторические предприятие такого веса заняло бы от 8 до 10 лет. Да и понимаешь ли ты вообще, что у нас здесь есть? Абсолютно бесценный забытый корпус, единственный корабль семнадцатого века, который сохранился до нашего времени в идеальном состоянии. Более того, этот корабль был выслан с таинственной и необычной миссией. Ведь насколько известно, в нем все еще находится первоначальный груз.
Я поспешно вытер лицо полотенцем и бросил его на палубу.
— Ты мне четко обещал то, что мы достанем корабль как можно быстрее. Ты сказал это точно.
— Конечно, — признал Эдвард. — Я и сдержу слово. Три или четыре года
— это почти неправдоподобно быстро.
— Но не тогда, когда половина жителей Грейнитхед терроризируется своими умершими родственниками. Не тогда, когда жизнь хотя бы одного человека находится в опасности. Тогда это будет бесконечно медленно.
— Джон, — вмешался Форрест. — Мы не можем достать его быстрее. Это физически невозможно. Корпус необходимо откопать с наибольшей осторожностью, убрать всасывающими вентиляторами ил и грязь; затем его необходимо укрепить, чтобы он не развалился во время вытаскивания на поверхность. Нам будет необходимо выполнить множество расчетов, чтобы установить, какие напряжения выдержит корпус. Потом нужно будет соорудить специальную раму и поместить в ней корпус, прежде чем его вытаскивать. Уже все это само по себе означает три года работы.
— Ну, хорошо, — уступил я. — Но ведь мы можем сначала вытащить медный ящик. Мы можем откопать трюм и вытащить ящик отдельно. Сколько времени это займет? Неделю, две?
— Джон, мы не можем работать так. Если мы накинем на этот корпус как Джон Уэйн с Зелеными Беретами, то мы причинили множество ненужного вреда и, может, даже уничтожим стоимость всей находки.
— О чем ты говоришь? Эдвард, что с тобой творится, ко всем чертям? Ты сказал, что достать корпус со дна моря займет немного времени. Хорошо, я согласен с этим. Но ты же никогда не говорил, что это продлится целые годы. Мне же всегда казалось, что это будет вопросом пары недель, максимум месяца.
Эдвард положил мне руку на плечо.
— Я никогда не говорил, что мы можем достать «Дэвида Дирка» в течении пары недель, и никогда, ни на минуту, не пытался убедить тебя в этом. Джон, этот корпус является необычайно хрупкой и ценной исторической реликвией. Мы не можем относиться к нему как обычной затонувшей моторной лодке.
— Но мы не можем выталкивать оттуда этого черта-Миктантекутли, — настаивал я. — Мы же должны это сделать, Эдвард. Не спорь, ведь именно так сначала достали все орудия с «Мэри Роуз», а лишь потом поднимали корпус.
— Корпус, здесь ты прав, и мы, естественно, вытащил Миктантекутли в первую очередь, прежде чем займемся остальной частью корпуса. Может, мы достанем медный ящик в начале будущего сезона, если нам повезет. Но мы не можем себе позволить разваливать весь корпус ломами и кирками, прежде чем не установим, в каком состоянии находится сейчас корпус, в каком лежит положении и как лучше всего его сохранить.
— Эдвард! — закричал я. — Этот проклятый корпус никому не нужен! Дело совершенно не в нем! Мы должны найти Миктантекутли, только это сейчас важно!
— Мне очень неприятно, Джон, — ответил Эдвард. Он протер очки, посмотрел через них на солнце и, щуря глаза, проверил, чисты ли стекла. — Никто из нас не разделяет твоего мнения, поэтому оно не считается.
— А я и не знал, что здесь есть какой-то комитет. Я думал, что мы просто группа людей, стремящихся к естественной цели.
— Разве мы не можем пойти на компромисс? — вмешалась Джилли. — Разве мы не можем как-то договориться, чтобы этот медный ящик имел первоочередное значение?
— Он и имеет первоочередное значение, — запротестовал Эдвард. — Бог знает, что я предпочел бы постепенно откопать весь корпус и не вытягивать ящика, пока мы не обозначим и не каталогизируем всего, включая содержимое трюма. Но я пошел на компромисс до такой степени, что готов вытаскивать ящик, как только мы уберем всю верхнюю палубу и получим к нему доступ. Ты не можешь от меня требовать большего.
— Эдвард, — сказал я. — Я требую от тебя, чтобы ты отпустил вниз и взял столько инструмента, сколько сможешь, любого инструмента, и чтобы ты проник внутрь и нашел этот медный ящик, чтобы ты принял это как задание номер один.
— Я не сделаю этого, — ответил Эдвард.
— Тогда забудь о деньгах и забудь обо мне. Ты с самого начала счел, что меня можно надувать.
— Я не надувал. Я вообще не обещал, что вломлюсь в этот корпус как Кинг-Конг и выхвачу оттуда демона, разваливая по пути все, что будет на дороге. Джон… Джон, послушай. Послушай меня, Джон. Мы историки, понимаешь? Мы не охотники за реликвиями и не специалисты по морской спасательной службе, мы даже не торговцы реликвиями. Знаю, что время торопит. Понимаю твое нетерпение…
— Черта лысого ты понимаешь! — завопил я. — Ты сидишь в этом музее с Джимми Форрестом и остальной шайкой и все время только копаешься в пыли. Пыль, реликвии, старые книги, только этим и живешь. Ну так вот, я хочу тебе напомнить, что здесь, вокруг, здесь реальный мир и что в этом мире человеческие ценности имеют намного большой вес, чем история.
— Но ведь именно история и является человеческой ценностью, — заявил Эдвард. — Вся история учит нас человеческим ценностям. Как ты думаешь, какого черта мы тут делаем? Мы углубляем свое знание о человеке! Ты думаешь, что нам может этот корпус? Мы просто хотим знать, почему наши предки решили отправиться в море несмотря на страшный шторм, чтобы избавиться от останков ацтекского демона. Не говори мне, что это не касается человеческих ценностей. И не говори мне, что мы окажем человечеству услугу, если разобьем этот корпус и уничтожим бесценные исторические данные, которые там могут находиться.
— Ну что ж, — сказал я более спокойно. — Кажется, что вы, историки, и я, имеем диаметрально противоположные взгляды на то, что является услугой человечеству. В этом положении мне не остается ничего другого, как только сидеть тихо и убраться из этой лодки, как только доплывем до пристани. Это конец, Эдвард. Прощай.
Дан Басс взглянул на Эдварда, как будто ожидал, что Эдвард извинится. Не оскорбленный яйцеголовый — это наиболее упрямое существо на свете, а в этом Эдвард не был исключением. Он стянул свой мокрый комбинезон, бросил его Джилли и прогнусавил:
— Возвращаемся. Эта прогулка неожиданно перестала быть приятной.
Подошел Форрест, неся в обеих руках кофейник с горячим кофе.
— А что с финансами? — спросил он. — Что мы будем делать без тестя Джона?
— Справимся, ясно! — провизжал Эдвард. — Я поговорю с Джерри из Инвестиционного общества Массачусетса. Его достаточно заинтересовала та идея, чтобы использовать «Дэвида Дарка» как приманку для туристов.
— Ну… раз считаешь, что сможешь откуда-то вытряхнуть шесть миллионов… — неуверенно начал Форрест.
— Я вытряхну откуда-то эти шесть миллионов, ясно? — проревел Эдвард.
— А теперь возвращаемся в Салем, пока я не сказал чего-то, о чем буду жалеть.
Мы повернули, и Дан Басс направил лодку в сторону берега. Никто ничего не говорил, даже Джилли держалась на дистанции. Когда мы отдали концы на Пристани Пикеринга, я не теряя времени, соскочил с «Диогена», перебросил сумку через плечо и направился в сторону паркинга.
— Джон! — закричал кто-то за мной. Я остановился и повернулся. Это был Форрест.
— В чем дело? — спросил я.
— Я хотел только сказать, что мне жаль, что так вышло, — буркнул он.
Я посмотрел на «Диогена» и на Джилли, которая складывала комбинезоны и посыпала их тальком. Она даже не подняла головы и не помахала мне рукой на прощание.
— Спасибо, Форрест! — сказал я. — Мне тоже жаль.

30

Однако я ошибся, думая плохо о Джилли. Он вернулся в дом на Аллее Квакеров и как раз собирал багаж из нескольких рубашек и свитеров перед переездом к старому Эвелиту, когда зазвонил телефон.
— Джон? — это я Джилли.
— Джилли? Я думал, ты уже не разговариваешь со мной, как и все эти высушенные археологические мумии из Музея Пибоди.
Она рассмеялась.
— Я не хотела их бесить. Пойми, Джон, уже много месяцев я веду у них корабельный журнал, они зависят от меня. Но я считаю, что Эдвард глупо себя вел по делу этого медного ящика, который нужно извлечь из трюма. Ведь если этот ящик действительно имеет связь с духами, то я считаю, что его нужно вытащить в первую очередь.
— Я тоже так считаю, — уверил я ее. — Но ты видела, как отреагировал Эдвард. И это тот человек, который клялся, что всегда будет моим другом. Уж лучше иметь дело с Миктантекутли. По крайней мере известно, что от него можно ожидать.
— Разве Эдвард на самом деле обещал тебе, что вы сразу вытащите этот чертов медный ящик?
— Он дал мне понять, что это так и есть. Как можно более быстро, именно это он и говорил мне. Я знал, что этого нельзя уладить за две минуты, даже когда локализуем корпус. Но никогда не было речи о целых годах. Это дело слишком срочное, чтобы его растягивать на годы. Так или иначе, а демона нужно оттуда извлечь, и побыстрее.
Джилли помолчала, потом сказала:
— Ты сегодня вечером уезжаешь в Тьюксбери, да?
— Точно.
— Тогда я заскочу к тебе позже, если сможешь подождать до девяти или десяти вечера. Мне сначала нужно кончить переучет в салоне.
— Хорошо, жду тебя между девятью и десятью. Можешь даже приезжать и позже.
Я кончил паковаться и сделал обход всего дома. Спальни были тихи и пусты. Везде царила удивительная, душная атмосфера, как будто дом чувствовал, что я уезжаю. Я заглянул в ванную на втором этаже, чтобы забрать щетку для зубов. В ней я остановился на секунду и взглянул на свою рожу в зеркале. Она выглядела явно утомленной. Под глазами у меня были пурпурные пятна, профиль приобрел удивительный, лисий вид, как будто решение освободить Миктантекутли изменило меня, так же и портрет Дориана Грея изменялся под влиянием аморального поведения хозяина.
Я взял чемодан и спустился вниз. Я уверился, что краны закручены, а холодильник отключен и разморожен. Потом я вошел в салон и проверил, не оставил ли я чего-то. Я собирался даже забрать картину с «Дэвидом Дарком», на всякий случай, ведь старый Эвелит мог что-то пропустить на картине, прежде чем ее продать.
Я и в дальнейшем хотел пожить в Тьюксбери, у Эвелита, хотя и не принадлежал уже к группе Эдварда. Честно говоря, теперь мне более чем когда-либо хотелось знать о Миктантекутли и о «Дэвиде Дарке», поскольку я пришел к выводу, что если Эдвард уперся рогами в вопросе медного ящика, то я должен буду извлекать его сам. Невзирая на отсутствие опыта в этом и невзирая на все юридические препоны, касающиеся подъема судов на моря.
Я уверился, что огонь в камине погас, затем потушил свет в салоне и приготовился к выходу. Но когда я уже хотел закрыть двери, я опять услышал этот шепот, этот тихий, мерзкий шепот. Я заколебался, прислушиваясь. Потом я напряг зрение, стараясь заметить, есть ли кто-то в темном салоне. Шепот все еще звучал, похотливый и умиляющий, шепот извращенца-убийцы. Я посмотрел в сторону камина и уверился, что между колодами дерева вижу две слабо светящиеся алые точки, как будто глаза дьявола.
Я заколебался, затем зажег свет. В салоне не было никого. Огонь погас, в холодном пепле не было видно ни искорки. Я окинул салон быстрым взглядом, затем потушил свет и запер дверь. Я знал, что пока мой дом будет сборищем этих призраков, я не буду в состоянии вернуться в него. Слишком много зла скрывалось здесь, слишком много холодной ненависти. Действительно, мне не грозила никакая физическая опасность, но если бы я вынужден был бы жить здесь дальше, то я вероятнее всего свихнулся бы.
Я прошел через холл и поднял чемодан. Тогда знакомый голос произнес:
— Джон.
Я оглянулся. Джейн стояла у подножья ступеней, ее босые ноги вздымались на несколько дюймов над второй снизу ступенью. Она все еще была одета в свою белую погребальную рубашку, бесшумно волнующуюся, как будто ее продували. Она улыбалась мне, но лицо ее более чем когда-либо напоминало голый череп.
Я отвернулся от нее. Я не хотел ни видеть ее, ни слышать. Но Джейн прошептала:
— Не забывай обо мне, Джон. Что бы ты ни сделал, не забывай меня.
С минуту или две я стоял, застыв, думая, не обратиться ли к ней, не добавить ли ей надежды, обещая, что спасу ее, а может, обратиться и послать ее подальше. Ведь это же наверняка была не Джейн, а очередной призрак, созданный Миктантекутли, поэтому разговор с призраком не имел смысла.
Я вышел из дома и запер двери на ключ. Потом я решительно пошел через Аллею Квакеров. Я обещал себе, что не вернусь назад, пока Миктантекутли не будет свободен и пока он не выполнит своей части договора, который мы заключили.
Но я не мог удержаться от того, чтобы не посмотреть в последний раз на пустой, слепой фасад дома, который когда-то был нашим домом, моим и Джейн. Дом казался таким заброшенным и бесхозным, что казалось, что злая сила, которая навестила его, успела его отметить пятном разложения, раскрошила штукатурку и кирпичи, надломила балки крыши. Я повернул ключик в машине и включил скорость. Машина покатилась по Аллее Квакеров, подскакивая на ямах и выбоинах.
Я проехал где-то половину аллеи, когда увидел Кейта Ряда, который шел по левой стороне дороги, ударяя тростью по кустам. Я затормозил около него и опустил стекло.
— Кейт? Что у тебя слышно?
Кейт бросил на меня взгляд и продолжал копаться тростью в кустах.
— Я думал, что ты уже со мной не разговариваешь, — проскрипела он.
— Я простил тебя, — ответил я. — Что случилось? Ты потерял что-то?
— Потерял? Ты разве ничего не слышал?
— О чем? В последнее время я непрерывно курсирую в Грейнитхед и назад, как бумеранг.
Кейт подошел к машине и оперся о капот. Он казался таким же нервным и измученным, как и я. У него текло из носа, поэтому я подал ему гигиенический платок из ящичка для перчаток. Кейт шумно сморкал нос и сказал:
— Исчез Джордж.
— Исчез Джордж? Как это?
— Просто исчез. Он вышел из дома вчера после полудня. Он заявил, что идет навестить своего брата Уилфа. Ну, это, конечно, вздор, ведь Уилф уже давно мертв. Но с той поры мы не видели Джорджа, и мы все его ищем.
Я отклонился назад на сидение машины и закусил губы. Значит, Миктантекутли похитил также и Джорджа Маркхема. Я был уверен в этом. И хотя я не хотел говорить ему. Кейту, чтобы не портить ему настроение, я был уверен, что Джорджа уже нет на этом свете, так же как и миссис Саймонс и Чарли Манци.
— Я буду смотреть тоже, — обещал я ему. — Я ненадолго уезжаю в Тьюксбери, но я вернусь.
— Хорошо, — бросил Кейт. Когда я поехал, он продолжал идти вдоль изгороди и ударять тростью по веткам, разыскивая своего старого партнера по картам, живого или мертвого. Я чувствовал нарастающее угнетение, когда выехал на шоссе и завернул на юг, в сторону Вест Шор Драйв. Зловещая мощь демона вздымалась над Грейнитхед, как грозовая туча, черная и страшная, такая могучая, что могла даже воскресить мертвых и покрыть все небо тьмой.
Уже стемнело, когда я добрался до Тьюксбери. Я остановил машину перед фигурными железными воротами владений старого Эвелита, нажал звонок и ждал, пока Камус впустит меня. Бдительный доберман не спускал с меня взгляда, так же как и в первый раз. Этот пес действительно обладал аппетитом на человеческое мясо. Он наблюдал за мной с хищным нетерпением, царапая когтями по гравию подъезда.
В конце концов Энид Линч убрала пса и пришла, чтобы открыть ворота. На ней было длинное, до пят, вечернее платье цвета индиго и белое боа, и зачесанные назад волосы она сколола алмазными гребешками. Она выглядела совершенно как Джин Харлеу в фильме «Обед в восемь», только я совершенно не чувствовал себя Уоллесом Бирк.
— Так значит, вы приняли приглашение мистера Эвелита, — сказала она, приподняв выщипанную бровь. Она заперла за мной дверь на ключ.
— Вас это удивляет?
— Кое в чем. Я думала, что вы предпочтете поселиться в мотеле Ховарда Джонессиа.
Я поднялся за ней по ступенькам к передним дверям.
— Я не уверен, должен ли это воспринимать как комплимент.
Она провела меня наверх, в мои апартаменты. Они состояли из большого салона, меблированного удобной, хотя и немного старинной мебелью: креслами и диванами, и устланного темно-коричневым ковром; на стенах висели масляные картины с видами лесов в графстве Дракут и реки Мистатоник. Рядом с камином стояли полки, заполненные книгами в кожаных обложках, рассказы о геологии и физике. Рядом находилась заметных размеров спальня с бронзовой кроватью и большим настенным зеркалом в позолоченной раме, а рядом древней конструкции ванна с душем, который, видимо, протекал уже много лет назад, судя по зеленым пятнам на кафельном полу.
— Я уведомлю мистера Эвелита о вашем появлении, когда он кончит свою послеобеденную сиесту.
— Но ведь уже вечер. Разве он всегда спит так долго?
— Это зависит от того, какие у него сны. Иногда он спит весь остаток дня и просыпается лишь на следующий день утром. Он говорит, что выполняет столько же работы во сне, как и наяву.
— Понимаю, — буркнул я, ставя чемодан.
— Позовите меня, если будете в чем-то нуждаться, — сказала Энид.
— Пока мне ничего не нужно. Еще одно: моя подруга посетит меня поздним вечером. Мисс Джилли Мак-Кормик. Надеюсь, что это не принесет много хлопот.
— Естественно, Квамус ее впустит.
— Квамуса сейчас нет?
Энид посмотрела на меня удивительным взглядом, как будто я задал несоответствующий вопрос. Я резко открыл чемодан и начал показывать, что я полностью занят распаковкой вещей. Энид заявила:
— Обычно мы едим в девять. Вы любите бифштексы?
— Конечно, это звучит великолепно.
— Отлично. Прошу вас, чувствуйте себя как дома. Мистер Эвелит сказал, что вы имеете свободный доступ в библиотеку.
— Благодарю. Ну что ж… до свиданья.
Я вытащил рубашки и белье и уложил их в глубоких, пропитанных кисловатым запахом ящиках комода. Потом прогулялся по своим апартаментам, рассматривая книги и фигурки. Я выглянул через окно. Из салона был виден сад позади дома, представляющий почти джунгли. Было слишком темно, чтобы осмотреть его подробно, но я заметил высокие, футов в сто высотой, сосны, а немного ближе к дому шелковицу гигантских размеров. В комнатах не было телевизора. Я решил отметить на будущее, что завтра нужно будет принести транзисторный приемник. Я грохнулся на диван, задрав ноги выше головы, и старался заинтересоваться книгой под названием «Напряжение в сдвиге Мохоровичича», когда часы на камине пробили 20.30. В ту же минуту двери открылись и внутрь вошел Дуглас Эвелит. На нем был вечерний наряд, смокинг и галстук-бабочка, а его седые редеющие волосы были зачесаны назад и сколоты чем-то, что пахло как лавандовое масло. Он подошел ко мне, пожал руку и сел рядом, улыбаясь немного сдержанно. Длинным пальцем с блеклым ногтем он повернул обложку книги, чтобы узнать, что я читаю.
— Гм, — сказал он. — Что вы вообще знаете о Мохо?
— Мохо?
— Геологический жаргон. Если бы вы что-то знали о Мохо, то вы бы знали, что это значит. Ну что же, каждый должен с чего-то начать. Но вам сначала лучше взять что-то попроще. Вот книга, «Основы геологии», она более вам подойдет.
— Спасибо, — буркнул я. — Непременно загляну в нее.
Дуглас Эвелит окинул меня неподвижным взглядом. Потом он сказал:
— Я не был уверен, что вы приедете. Ну, может, не до конца. Я сказал Энид, что это зависит от того, как часто вас пугает ваша жена.
— Почему вы так думали?
— Попробую объяснить следующим образом, — сказал Дуглас Эвелит. — Вы принимаете участие в поисках «Дэвида Дарка» не потому, что вас интересует археология, и не для прибыли. Вас посещает дух умершей жены, так же как и многих жителей Грейнитхед, которых посещают их умершие родственники. Вы желаете открыть первопричину этих явлений и уничтожить ее.
— Это правда, — признался я. — Я хочу достать «Дэвида Дарка» главным образом из-за присутствия в нем Миктантекутли.
Дуглас Эвелит снял очки, сложил их и вложил в карманчик в лацкане смокинга.
— И потому, мистер Трентон, вы и я, мы оба имеем одну цель. Конечно, я понимаю археологическое значение «Дэвида Дарка». Это будет одно из самых важных открытий в морской истории Америки. Но медный ящик, который находится в трюме этого корабля, дал для меня в сто раз более важен, чем окружающие его прогнившие доски. Прежде всего меня интересует Миктантекутли.
— У вас есть какая-нибудь конкретная причина? — спросил я. Я знал, что мой вопрос может звучать нагло, но раз мы оба интересовались кораблем, то я считал, что должен знать, зачем старый Эвелит нуждается в Миктантекутли. Может, тогда я узнаю и то, что Эвелит собирается сделать с ним, когда получит его в свои руки, и найду какой-то способ, чтобы освободить демона.
— Причина проста, хоть в нее трудно поверить, — ответил старый Эвелит. — Но времена процессов ведьм в Салеме мой предок, Джозеф Эвелит, принадлежал к наиболее жестким судьям. Он один верил, что ведьмы действительно находились под влиянием дьявола, даже когда истерия прошла и «Дэвид Дарк» был выслан из Салема, чтобы утонуть в море. После окончания процессов Джозеф напрасно старался довести до казни всех оставшихся подозреваемых. Он убеждал жителей Салема, что процессы ведьм вообще не были ошибкой, что они на самом деле помогли освободить Салем от страшного зла и спасти души тех, кто был повешен, от судьбы, значительно худшей, чем виселица. Единственный, кто ему верил, был, конечно, Эса Хаскет, и именно Хаскет помог Джозефу бежать из Массачусетса, когда тот был вынужден бежать от гнева своих старых друзей и сообвинителей. Он бежал из Салема в женской одежде, но был схвачен отрядом горожан на Суомпскотт Роуд и заключен. Его встретил таинственный и ужасный конец. Его вывели в лес и отдали в жертву индейцам, которые уже несколько лет страдали от голода из-за неурожая и уничтоженных запасов пищи. Шаман Наумкеагов отдал Джозефа Эвелита Духу Будущего, слуге Миктантекутли, которого ацтеки называли Тескатлипока, Дымящееся Зеркало. Мой предок не погиб от рук Тескатлипоки, не «умер» в общепринятом смысле этого слова. Он стал его рабом на целую вечность и терпел бездну боли и унижения. Тескатлипока по натуре зол: он носит голову змеи, подвешенную одну ноздрю, как говорят Ацтеки, а его чародейской волшебной палочкой является ампутированная женская рука, а эта женщина умерла от родовых мук.
Я промолчал. Я уже знал много ужасных действий магии, чтобы не поверить, что история, рассказанная Дугласом Эвелитом, полностью или частично правдива. Разве корпус «Дэвида Дарка» не был найден точно в том месте, где указал Эвелит?
— Тескатлипока, — продолжал старый Эвелит, — стал более нагл с тех пор, как Миктантекутли лежит на дне океана. Тескатлипока — это демон болезни и морового воздуха: именно ему мы все обязаны всеми большими эпидемиями, какие с того времени царили в Соединенных Штатах. Болезнь легионеров, рак, различные роды гриппа, а также его новейшая шуточка, сыворотковая сыпь.
Дуглас Эвелит надолго замолчал. Потом он продолжал дальше:
— С помощью Энид… Энид, Энн Патнем и оставшихся ведьм, ведущих свой род от первых ведьм Салема… с их помощью я смог связаться с Джозефом Эвелитом через посредничество спиритических сеансов и Знаков. Пока я не освобожу его от власти Тескатлипоки, моя семья будет проклята, и приговорена к гибели, вечно мучима призраком болезни и разрушения. Моя жена и двое детей… они умерли от воспаления легких. Я сам уже много лет болею ангиной.
— Что же это имеет общего с Миктантекутли? — спросил я. — Очередной демон лишь ухудшит положение.
Эвелит покачал головой.
— Тескатлипока является слугой Миктантекутли и обязан слушаться его. Если Миктантекутли будет у меня и я свяжу его с помощью тех же самых магических уз, какие использовал шаман Наррагансетов во времена Дэвида Дарка, то я смогу его заставить выпустить моего предка. Проклятие будет снято.
— А почему вы не можете использовать ту же магию, чтобы связать Тескатлипоку? Как слуга Миктантекутли, он наверняка менее могуч, чем господин.
— Точно. Но только заклятия, связанные с Миктантекутли, сохранились до нашего времени. В то же самое время не сохранилось ничего, касающегося Тескатлипоки. Квамус и я, мы пробовали сотни заклятий и формул, множество ритуалов. Некоторые из них действовали и вызвали сюда множество жесточайших духов, о таких вы даже и не слышали и не можете себе вообразить. Именно это сопровождалось светом и шумом, которые так бесили наших соседей. Но ни одно из заклятий не смогло укротить или спутать Тескатлипоку.
Я встал и прошелся вокруг дивана. Неожиданно мне стало не по себе сидеть так близко от Дугласа Эвелита. В нем было что-то сухое и нереальное, как будто смокинг и вечерняя одежда была только фасадом, за которым маскировалось отсутствие тела.
— А какая у вас может быть гарантия, что Миктантекутли сделает то, чего вы от него потребуете? — спросил я.
— У меня нет никаких гарантий. Просто демон должен поверить, что он получит свою свободу только тогда, когда выпустит моего предка.
— А вы его освободите?
Дуглас Эвелит покачал головой.
— Я буду его соблазнять обещанием свободы. Но можете ли вы себе представить, что случится, если я действительно освобожу этого демона? Он владеет огромной силой он страшнее, чем десяток мегатонных ядерных бомб. Он может влиять на погоду, на ход истории, даже на вращение земного шара. Он может воскрешать мертвых из гробов и посылать на живых наиболее ужасные муки.
— Вы уверены в этом?
— А какая уверенность вам еще нужна? Миктантекутли около трехсот лет лежит на дне залива Салем, потому я не имею в поддержку того, что говорю, примеров из новейшей истории. Но давайте вместе пойдем в библиотеку, и я покажу вам неоспоримые доказательства того, что именно Миктантекутли отвечает за уничтожение целого народа Тольтеков в Мексике. Что его европейское воплощение было причиной всех пандемий Черной Смерти, которые только в Европе прикончили двадцать пять миллионов человек, и это длилось до конца семнадцатого века, пока Эса Хаскет не заключил его. Я покажу вам доказательства, некоторые неоспоримые, некоторые, признаюсь, только косвенные, что Миктантекутли был замешан в почти все наиболее кровавые войны и самые жестокие деяния в истории человечества. Плиний пишет, что Калигула, бывший наиболее жестоким и распутным из всех римских Цезарей, спустя восемь месяцев после начала своего появления был спутан демоном, которого сам назвал Человеком из Кости.
— Вы не считаете, — осторожно вмешался я, — что демону трудно будет удержаться в наше скептическое время? Это значит, что часть сил демона берется из того, что люди в него верят, не так ли?
— Демоны — это не колдуньи из мультфильмов, — заявил старый Эвелит, поворачиваясь ко мне, чтобы взглянуть на меня. — Мы не становимся сильнее потому, что миллионы во все мире будут вопить, что «Мы не верим в демона!».
— Однако же, — настаивал я. — Я не верю, чтобы какой-то гигантский скелет мог серьезно потрясти людей, которые живут под угрозой термоядерной войны, ездят на машинах, построили дома высотой чуть ли не в милю. А вы в это верите? На самом деле?
— Что я вам должен ответить? — вздохнул старый Эвелит. — Миктантекутли самое могучее и самое мстительное существо всех времен за исключением Господа нашего, Бога. Опасаюсь, что термоядерные бомбы, Шевроле и небоскреб Сирса не произведут на него ни малейшего впечатления. Нет, извините.
В ту же минуту раздался короткий стук в дверь, и вошел Квамус.
— Мистер Эвелит, крайне извиняюсь. Пришел гость к мистеру Трентону. Мисс Мак-Кормик.
— Дуглас Эвелит встал.
— Введи ее, Квамус. Может, она останется у нас на обел, мистер Трентон?
— Если мы не доставим много хлопот.
— Откуда же? Этот дом уже много лет не видал гостей. У нас будет приятное общество.
Вошла Джилли. Я представил ее Дугласу Эвелиту. Она улыбалась и кивнула головой. Вся эта усадьба, ворота, доберманы и старинная внутренность дома явно смущали ее. Когда же Дуглас Эвелит оставил нас двоих, она подошла, нежно обняла меня и поцеловала. На ней было льняное платье в естественном цвете, с кокардами на карманах и на плечах, в котором она выглядела молодо, свежо и привлекательно.
— Я чувствую себя так, будто нахожусь в замке Дракулы, — заявила она.
— Ты проверил, отражается ли лицо мистера Эвелита в зеркалах?
— Уже слишком поздно, — ответил я. — Садись. Даже угощу тебя бокальчиком. Останешься на обед?
— С удовольствием. Этот дом так безумно выглядит.
Я налил две небольшие порции виски из початой бутылки, которую привез в чемодане.
— Как там Эдвард? — спросил я. — Все еще бесился после моего ухода?
— Эдвард просто смешон. Не думай о нем плохо. Он так долго искал этот корпус, что теперь, когда он его нашел, он буквально боится к нему прикоснуться. Он из тех археологов, которые обожают исследовать неведомое, но когда наконец им удастся найти разгадку, то они не имеют понятия, что с этой разгадкой делать.
— Наверно я понимаю, в чем тут дело. Но почему он так трясется за этот корпус? Почему упирается рогами, чтобы его доставать так медленно? Ведь он же знает, что демон очень опасен.
— Он просто боится совершить ошибку, — объяснила Джилли. — Если он повредит этот корпус, то вся шайка из Музея Пибоди будет считать его безграмотным любителем. Кроме того, люди не относятся к нему серьезно, так как и к тебе. Никто не верит в демонов, даже я. Ну, ты веришь в демонов, но ты же исключение. Во всяком случае, если он вломится в корпус насильно и уничтожит его, а потом окажется, что там нет ничего или что этот медный ящик не содержит ничего опасного… то как он позже сможет все объяснить? «Я разрушил ценный исторический памятник, так как думал, что в нем сидит дьявол?» Иисусе. Джон, его же просто выгонят с работы. Его и так хотят выгнать, так как он чересчур часто берет отгулы за свой счет.
— Мое сердце истекает кровью от жалости, — сказал я без тени сочувствия. — А в это время кошмарные призраки мучают жителей Грейнитхед. Знаешь, что сегодня ночью исчез мой сосед? Он сказал, что идет на встречу со своим умершим братом, а теперь его не могут найти. Клянусь тебе, Джилли, я сам готов погрузиться и вытянуть оттуда этот медный ящик.
— Если хочешь на самом деле это сделать, то ты должен поспешить. Эдвард хочет завтра зарегистрировать этот корпус как собственность Морского Археологического треста Уордвелла-Броу или еще какого-то выдуманного названия. Он хочет также устроить так, чтобы прибрежная стража отметила буем и следила за ним круглые сутки. К тому же он собирается дать объявления в газеты и по телевидению.
— А я думал, что он хочет пока все эти дела сохранить в тайне.
— У него были такие намерения, но когда ты вышел, он уже не может надеяться на деньги твоего тестя, поэтому ему крайне нужна какая-то дотация. У него даже была идея, чтобы пойти и спросить его, заинтересован ли тот в деле.
— Даже так? — прорычал я. Я был в ярости и крайне возмущен. Неприятно ссориться с кем-то, кого ты не выносишь, но еще хуже ссориться с кем-то, кого любишь. Эдварда я любил, даже очень, но я знал, что наша дружба навсегда прервалась на из-за «Давида Дарка». Я буду сам вынужден доставать медный ящик, невзирая на возможные повреждения исторического корабля, и я должен сделать это быстро. Лучше всего завтра утром. Я поговорю об этом с Дугласом Эвелитом. Может, он сможет мне помочь.
— Здесь нет духов? — неожиданно спросила Джилли.
— Ни одного, — уверил я ее.
— Не рассердится ли мистер Эвелит, если я останусь на ночь?
Я внимательно посмотрел на нее.
— Наверное же нет. Он очень терпимый старичок.
— А ты? — лукаво спросила она. — Ты не рассердишься?
Джилли пожала плечами, подошла ближе и поцеловала меня.
— Знаешь же, некоторые мужчины не любят назойливых женщин.
Я ответил поцелуем и почувствовал возбуждающее прикосновение ее пышных упругих грудей.
— Некоторые мужчины явно чокнутые, — заявил я.

31

После обеда, когда Джилли поднялась наверх, а Энид и Квамус ушли в кухню, чтобы вымыть посуду, мы сели с Дугласом Эвелитом при свечах в библиотеке. Дуглас Эвелит показывал мне книгу за книгой, документ за документом, пока стол не стал ломиться под грудами бумаги. Все они касались Миктантекутли и его страшной мощи. Прежде, чем пробила полночь, я уже был убежден, что мы стоим лицом к лицу перед зловещей и уничтожающей силой, в сравнении с которой сам сатана выглядит совершенно безвредным.
— Кажется, что нахождение Миктантекутли становится все более срочной задачей, — сказал я Дугласу Эвелиту.
Старик фыркнул и пожал плечами.
— Трудно сказать. Нынешняя активность демона может быть вызвана какими-то исключительно теплыми течениями, протекающими вблизи корпуса. Помните, что Миктантекутли реагирует на тепло, а при низкой температуре он теряет способность к движению. Может быть, с приходом зимы все сверхъестественные явления прекратятся сами по себе. Но я лично предпочел бы не рисковать, независимо от того, что я так срочно желаю освободить моего предка из-под власти Тескатлипоки. Какая удача, что вы и ваши друзья решили найти «Дэвида Дирка». Оказывается, что вы упали как небесное благословение.
— Мистер Эвелит, — сказал я озабоченно. — Боюсь, что между мной и моими приятелями наступила определенная разница в мнениях.
— О? Надеюсь, что это не повлияет на наше мероприятие?
— Мне неприятно, но я не могу этого исключить. Видите, мои друзья по профессии архивные крысы, пылящиеся в музее, потому им больше всего нужно, чтобы корпус был сохранен точно в том виде, в каком он был найден. Конечно же, это понятно и в определенном смысле даже достойно похвалы, если бы речь шла об обычном корпусе. Проблема состоит в том, что если «Дэвид Дарк» должен быть надлежаще сохранен, то извлечение медного ящика продлится значительно дольше, чем я считал. Может быть, что мы даже не успеем извлечь его в течение этого сезона.
— Что значит, что Миктантекутли будет там лежать до будущего года?
— Все указывает на это. Я протестовал, но они не хотят меня и слушать. Ни один из них не видит духа умершей жены или брата. Конечно, они верят в Миктантекутли, но по сути дела совершенно не понимают опасности. У них чересчур яйцеголовый подход к этому делу. Они не видят необходимости спешить.
Старый Эвелит посмотрел на горы книг и бумаг.
— Может, я должен им все это показать, — буркнул он. — Может, тогда до них дойдет.
— Мистер Эвелит, опасаюсь, что времени уже нет. Мисс Мак-Кормик сказала мне сегодня вечером, что мистер Уордвелл собирается завтра предъявить право собственности на корпус. С той поры каждый, кто будет изучать или повредит этот корпус, будет считаться преступником. Прибрежная стража начнет патрулировать место, чтобы не допустить посторонних лиц нырять в этом месте. Не забывайте, что мистер Уордвелл работает на Пибоди или для местных сливок, и власти Салема обеспечат ему всякую охрану и поддержку. В конце концов, «Давид Дарк» будет представлять огромную туристическую достопримечательность, когда будет поднят со дна.
— При условии, что они смогут справиться с Миктантекутли, — хмуро заметил старый Эвелит.
— Это не все. Старый Уордвелл не собирается сразу доставлять сюда Миктантекутли, согласно обещанию. Он решил сначала внимательно его обследовать и проверить, почему он вам так нужен.
— Миктантекутли просто разорвет его на части, — заявил старый Эвелит.
— Не свихнулся ли он? Миктантекутли раздерет его на части! Разве он все еще не отдает себе отчета в том, чем является этот демон? Вы должны удержать его! Мистер трентон, вы должны удержать его любой ценой!
Я покачал головой.
— Я пробовал. Он уже принял решение. Сначала корпус, потом Миктантекутли, потом открытие медного ящика. Джилли… мисс Мак-Кормик утверждает, что он не даст себя убедить…
Дуглас Эвелит был глубоко взволнован. Он пару раз обошел стол, затем стал закрывать с треском все книги, которые перед этим открывал, одну за другой. Наконец, он поднял на меня свой взгляд и сказал:
— Завтра, ранним утром вы должны погрузиться к «Дэвиду Дарку». Мы обязаны вытащить этот медный ящик. Иначе, спаси господи, мир станет перед лицом катастрофы, такой катастрофы, такой катастрофы, какой он не видел уже десять поколений.
— Именно это я и хотел вам предложить, — сказал я. Быстрая поездка завтра утром. Возьмем ломы и лебедку.
— Вы думаете, что ломов будет достаточно? — бросил Дуглас Эвелит. — Посмотрите на это.
Я перевернул груду бумаг и нашел контурный эскиз «Мэри Роуз», который изучил раньше, желая понять лучше проблемы, связанные с подъемом «Дэвида Дарка».
— Этот медный ящик находится в трюме, — сказал он. — Это значит, что даже если корабль наклонен под углом в тридцать градусов, то вы будете должны пробиться через три палубы и Бог знает сколько тонн ила, прежде чем вы найдете его. Понимаю, почему мистер Уордвелл не хочет поспешно вытаскивать ящик. Невозможно достать ящик в рассудительный срок, не разбирая палубы. К тому же он настолько длинен, что при его загрузке потребовалось наверняка снимать части каждой из палуб, а потом ставить их на прежнее место.
— Тогда каким чудом я смогу извлечь ящик в течение одного утра? — спросил я.
— Дело просто, — ответил старый Эвелит. — Мой хороший знакомый руководит демонтажной фирмой в Лексингтоне. Квамус сейчас к нему поедет и привезет два ящика динамита и подводный бикфордов шнур.
— Динамит? Никогда в жизни не имел с ним дела. Понимаю, что вы хотите взорвать «Дэвида Дарка».
— А вам известен другой способ, чтобы извлечь Миктантекутли, прежде чем корпус будет зарегистрирован и прибрежная стража запретит вам к нему доступ?
— Ну… — начал было я. Потом поднял руки в жесте капитуляции.
— Не беспокойтесь, — Утешил меня Дуглас Эвелит. — Квамус опытный аквалангист и он поплывет с вами. Мистер Уолкотт из Общества Морского спасательства в Салеме — его знакомый. Раньше они ныряли вместе. Мистер Уолкотт позволит вам использовать свою лодку и оборудование. Я попрошу Квамуса позвонить ему, как только он вернется из Лексингтона.
— Вы считаете, что Квамус пригодится? Ведь ему уже по крайней мере шестьдесят лет.
— Квамус жил в этом доме с тех пор, как я был ребенком, — ответил Дуглас Эвелит. Мой отец рассказывал мне, что Квамус носил его, как лошадка, когда еще он был ребенком.
— Вы говорите серьезно? Но это же значит, что Квамусу больше…
— Много больше ста лет, — поддакнул Дуглас Эвелит. Да. Я сам часто думаю об этом. Но нельзя об этом его спрашивать, потому что он не ответит. В лучшем случае он уйдет и вы уже никогда его не увидите. И, что самое интересное, так это то, что какой-то Квамус упомянут также и в дневнике Джозефа Эвелита от 1689 года.
Я промолчал. В доме Дугласа Эвелита мне казалось, что я пребываю в чужом, магическом мире. Собственно, я не чувствовал страха, но я знал, что должен сохранять осторожность. Здесь действовали могучие силы, которых нельзя было понять в логических и научных категориях, значит, пока я поступал рассудительно, я всегда мог использовать их для своей собственной пользы.
— Вы должны сейчас поспать, — сказал Дуглас Эвелит. — Я скажу Квамусу, чтобы он разбудил вас в шесть часов утра. При завтраке я объясню вам, как нужно использовать динамит при уничтожении «Дэвида Дарка».
— Тогда спокойной ночи, — сказал я, вставая. — И еще раз благодарю вас за ваше гостеприимство.
— Это только вопрос общих интересов, — ответил Дуглас Эвелит, и прежде чем я успел что-то добавить, углубился в чтение. Лишь когда я добрался до середины лестничной клетки, я осознал, куда я влез. Нелегальное использование взрывчатых веществ под водой. К тому же я был только начинающим ныряльщиком, и у меня совершенно не было никакого опыта в обращении с динамитом.
Когда я вошел в спальню, Джилли сидела в постели и читала «Историю морской геологии». Заметно пахло духами. Я сел в подножье ложа и стащил галстук.
— Нравится? — спросил я, указывая на книгу кивком головы.
— Восхитительно, — ответила она. — Что тебя задержало так долго?
— Старый Эвелит и его старые, скучные документы. Нет, я не должен так говорить. Он чарует, особенно, когда рассказывает об оккультной истории Салема и Грейнитхед. Знаешь, что он мне сегодня рассказал о Квамусе?
— Квамус вызывает у меня дикое чувство страха.
— У тебя? Я только сегодня вечером узнал, что Квамусу немного больше трехсот лет.
— Сколько ты выпил бренди?
— Слишком мало.
Я разделся, вычистил зубы и прыгнул в постель. Еще раньше я принял душ, но шум был так ужасен, что у меня появилась нелюбовь к купанию. В трубах выло, скрежетало и пищало, а эхо многократно усиливало каждый звук.
Джилли легла навзничь, протянула ко мне руки и мягко расставила ноги. Я устроился между ее ног, целовал ее лоб, глаза и шею, плечи и нежные розовые соски пышных грудей. Мы любили друг друга молча, как будто это был обычный ночной ритуал, продляя каждое мгновение до предела наших сил. Я взглянул вниз, увидел ее набрякшие губы, плотно обтягивающие мой распухший член, и все заботы, все страхи, все хмурые призраки показались очень отдаленными, как будто расстроенный оркестр, играющий где-то за спиной, и тут же ее ноги сделали невозможным зрелище, обвившись на моей пояснице…
— Может, мне нужно еще раз поговорить с Эдвардом, — сказал я, когда, погасив свет, мы лежали, обвив друг друга, в чужой, холодной комнате. — Может, он не будет так упрям.
— Попробуй. Хочешь, чтобы я сначала с ним поговорила?
Я помолчал, притворяясь, что раздумываю. На самом деле я хотел лишь усыпить бдительность Эдварда, чтобы он не заподозрил, что я собираюсь проникнуть в корпус, пока он еще не зарегистрирован.
Если Джилли Увидит его и предложит, что мы должны еще раз поговорить по-дружески через пару дней, то Эдвард скорее не будет подозревать, что я прокрадусь на «Дэвида Дарка» теперь, пока его не охраняют и не отметили.
Квамус разбудил меня в 5.55. Джилли еще спала с волосами, рассыпавшимися по подушке и с обнаженными грудями. Я нежно укрыл ее, прежде чем на цыпочках выйти из спальни. Моя одежда лежала приготовленной в салоне. Квамус прошептал:
— Завтрак ждет, мистер Трентон.
Когда я вошел в выложенную дубом столовую комнату, лучи солнца падали уже через французское окно с другой стороны комнаты и отблескивали на серебряных вилках и тарелках из Спадовского фарфора. На завтрак была яичница, булочка и кофе. Мистер Эвелит счел, что мне не нужен слишком обильный завтрак, потому что я должен погружаться в воду.
Я ел в одиночестве пять или десять минут, пока не появился Дуглас Эвелит в коричневом стеганом халате, высасывая сигаретку. Он сел напротив и присматривался, как я мажу булку маслом. Потом взмахом руки разогнал дым над столом и сказал:
— Надеюсь, что дым вам не мешает. Ежедневно в шесть часов утра я выкуриваю одну сигарету, это моя отвратительная привычка. Как вы себя чувствуете?
— Нервничаю.
— Это хорошо. Если вы нервничаете, то будете осторожны. Скажу вам, что вы делали ночью. Квамус раздобыл два ящика динамита, а также соответствующий бикфордов шнур. Все уже загружено в багажник машины. Мистер Уолкотт будет ждать вас на пристани в Салеме и отвезет вас на лодке к «Дэвиду Дарку». Возьмите с собой и с помощью ее выдуете узкую щель в иле корпуса «Дэвида Дарка». В эту щель вы поставите оба ящика динамита, а затем всплывете наверх, разматывая за собой бикфордов шнур. Сделан он главным образом из магния, поэтому будет гореть в воде. Подождите его, Затем как можно быстрее отплывите подальше, пока динамит не взорвется. Согласно предварительным расчетам, которые я провел ночью, взрыв должен полностью разнести корпус «Дэвида Дарка» и разбросать собравшийся в том месте ил. Затем начнется более трудная часть задачи: вам нужно обыскать дно почти вслепую, прежде чем ил опустится, и вам нужно найти медный ящик буквально за несколько минут. К счастью, у Уолкотта есть детектор для поиска металла, с помощью которого вы должны справиться довольно быстро. В это время мы передадим ложное сообщение прибрежной страже с какого-то у Сингинг Бич, чтобы отвлечь их внимание, ну, и можем только надеяться, что не будет других любителей совать нос не в свое дело.
— А что мы сделаем с Миктантекутли, когда вытянем его на берег? — спросил я.
— Все готово и для этого. На пристани будет ожидать грузовик-рефрижератор. Вы сразу затащите в него ящик и привезете его сюда. Энид же займется подготовкой всех ритуалов, с помощью которых мы спутаем Миктантекутли. Она должна успеть к вашему появлению.
Я посмотрел на мой неоконченный завтрак. Я отодвинул тарелку и налил себе еще одну порцию кофе.
— Если что-то не выйдет, — спросил я старого Эвелита, — что грозит нам в наихудшем случае? Пятьсот долларов штрафа за взрыв под водой? Несколько месяцев тюрьмы?
Дуглас Эвелит сжал губы.
Это мелочь в сравнении с яростью Миктантекутли. В самом худшем случае, мистер Трентон, все гробы в Салеме и Грейнитхед откроются, и восстанут умершие, чтобы убить живых.
В эту минуту в столовую вошла Джилли, щурясь в блеске солнца.
— Я проснулась и увидела, что тебя нет, — сказала она. — Все ли встают здесь так рано?
— Мне нужно поехать в Бостон за сувенирами, — соврал я. — Я как раз подумал, что лучше всего будет ехать пораньше утром.
Джилли села. Квамус подошел, чтобы налить ей свежего кофе. Он посмотрел на меня над столом, и по выражению его лица я догадался, что он спрашивает, готов ли я. Я вытер губы, отложил салфетку и встал. Джилли с удивлением посмотрела на меня.
— Ты даже не позавтракаешь со мной?
Я склонился над столом и поцеловал ее.
— Извиняюсь. Мне на самом деле крайне нужно ехать.
— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросила Джилли. Она украдкой посмотрела на старого Эвелита, как будто подозревала, что он нашпиговал меня какими-то наркотиками.
— Я чувствую себя великолепно, — уверил я ее. — Спокойно позавтракай и оставайся так долго, сколько захочешь. Я позвоню тебе позже, в течение дня. Может, даже заскочу в салон. Не забудь сказать Эдварду, что мне нужно с ним переговорить.
— Хорошо, — задумчиво ответила Джилли, когда я выходил из столовой. Квамус провел меня в гараж. В темном гараже ждал Комби ЛТД Дугласа Эвелита, черный и блестящий. В багажнике сзади лежало два больших ящика без всяких надписей. Квамус открыл передо мной дверцу. Я сел на место пассажира и с опаской посмотрел назад, на ящики.
— Сколько же там динамита? — спросил я Квамуса.
Квамус нажал кнопку, открывающую дистанционное управление двери гаража, посмотрел на меня и улыбнулся.
— Достаточно, чтобы в одну секунду перенестись отсюда в Линфилд.
— Благодарю за утешение, — буркнул я.
Мы разворачивались на гравии подъезда, когда на ступени перед домом вышла Энид и помахала нам. Квамус затормозил и опустил стекло в окне машины. Энид была бледна, ее волосы были растрепаны, и она казалась потрясенной.
— Что случилось? — спросил я ее. — Мы что-нибудь забыли?
— Дело с Энн, — ответила она. — Как раз звонил наш доктор. Доктор Розен, не так ли?
— Точно, доктор Розен. Что с Энн?
Это страшно. Ночью я почувствовала, что случилось что-то плохое. Знаете наверно, чувство неожиданной потери, чувство, что часть меня самой неожиданно исчезла. Очень холодное чувство.
— Что случилось? — нетерпеливо спросил я. — Ради Бога, скажите же, что случилось?
— Ее нашли утром в комнате. Она повесилась. Ее задержали в госпитале еще на один день для исследования. Сегодня утром, когда вошли в ее комнату, нашли ее висящей на люстре. Она повесилась на своей пояске.
— О, боже, — сказал я. Завтрак подошел мне к горлу. Квамус коснулся лба в жесте, который, наверно, был индейским аналогом знака креста и значил: «Пусть покоится в мире».
— Она оставила письмо, — добавила Энид. Не помню точного содержания, но оно было адресовано вам, мистер Трентон. Оно звучало примерно так: «Вы не должны сдерживать обещание ради меня». Она не писала, в чем заключается это обещание и почему вы не должны его сдерживать.
Я закрыл глаза и опять открыл их. Все вокруг казалось серым, будто на черно-белой, грубозернистой фотографии.
— Я знаю, что это за обещание, — тихо прохрипел я.

32

Деятельный мистер Уолкотт из общества Морского Спасательства в Салеме был невысоким, плечистым мужчиной со славянскими чертами лица, с седыми кустистыми бровями и словарем, главным образом состоящим из двух выражений: «Наверное же так» и «Почему нет», которые через полчаса общения я счел чертовски раздражающими и безвкусными.
Мистер Уолкотт сказал, что его отец был англичанином, а мать — полькой, что они вдвоем создали семью которая оказалась частично романтической, а частично свихнувшейся, и еще немного гениальной, так что на эту тему он больше не скажет ничего. Он помог Квамусу загрузить ящики с динамитом на палубу своей лодки, девяностофутового, жирного от масла люгера, который я раньше видел принайтованным к более грязному концу побережья в Салеме. Потом он включил двигатели дизеля и без всякой задержки мы отчалили от мола.
Утро было холодным, но море спокойным, и у меня появилась уверенность, что в этих условиях я справлюсь с погружением. Я немного беспокоился из-за динамита, но я повторял себе, что я делаю это ради Джейн. Если я разыграю все хитро и осторожно, то я верну ее себе, целую и здоровую. Мне пришла в голову необычная мысль, что если Миктантекутли сдержит обещание, то я могу получить Джейн даже сегодня вечером.
Квамус коснулся моего плеча и жестом указал мне перейти на корму люгера, где лежало наше оборудование для погружения. Молодая девушка с коротко остриженными волосами и полосой масла на ноге проверяла наличие воздуха в аквалангах. Она носила такой же комбинезон, как и мистер Уолкотт, ее глаза были такого же интенсивного голубого цвета, а мощная грудастая фигура явно показывала, что это его дочь. Она сказала «Привет» и посмотрела на нас с сомнением: седой индеец в возрасте от шестидесяти до трехсот лет и перепуганный торговец в гранатовом плаще.
— Хотите подготовиться, ребята? — спросила она. — Я Лори, Лори Уолкотт. Нырял ли кто-нибудь из вас раньше?
— Конечно, — резко ответил я.
— Я только спросила, — буркнула она и бросила мне непромокаемый комбинезон. Он не напоминал тот, который мне одолжили Эдвард и Форрест, он был сер, потерт и смердел как собачья шкура, а в его складках торчали куски влажного талька. Бутыли с кислородом Также были потерты и поцарапаны, как будто служили для разгона атакующих акул. Но нужно же было помнить, что Уолкотт был профессиональным аквалангистом-спасателем, а не одним из воскресных любителей. Уолкотт о таких говорил «плавающие педики».
— Вы еще можете отступить, — выговорил Квамус. — Не нужно погружаться, когда человек боится. Мистер Эвелит поймет.
— Разве так видно, что я боюсь? — спросил я.
— Я сказал бы, скорее, что вы явно обеспокоены, — ответил Квамус с легкой иронической усмешкой.
— Я вижу, что вы читали «словарь синонимов», — огрызнулся я.
— Нет, мистер Трентон, я просто читаю по вашему лицу.
Когда Дан Басс вел нас с «Дэвиду Дарку», то он маневрировал почти пять минут, пока не поставил «Диогена» в нужном положении по отношению к корпусу. Но мистер Уолкотт, с обгрызенной трубкой во рту и грязной фуражкой на голове, сделал только один поворот, как будто был на гонках, и бросил якорь точно в том месте. После погружения мы с обалдением заметили, что якорь как раз попал на место между торчащими клепками обшивки «Дэвида Дарка».
Теперь Уолкотт перешел на корму и включил однотонный компрессор Атлас-Конко. Могучая машина закашляла, зарычала, выплевывая облака черного дыма, но Уолкотт уверял нас, что она работает как часики. Компрессор был подключен к шлангу длиной в сто футов, а поток сжатого воздуха, вылетающий с другого конца шланга, должен был проделать в иле рядом с затонувшим корпусом корабля дыру достаточно широкую и глубокую, чтобы поместить динамит. Я был удивлен, что Уолкотт не задавал никаких вопросов относительно цели нашей экспедиции, но видимо Квамус заплатил ему за отсутствие любопытства. Лори сидела на релинге и всматривалась в отдаленный горизонт так, будто от всего остального ее тошнило.
Через несколько минут после девяти Квамус и я спустились задами вперед за борт лодки и погрузились в море. К счастью, вода в заливе была исключительно прозрачной, поэтому мы добрались до дна уже через пару минут. Мы быстро нашли корпус, и Квамус потянул за сигнальный шнур, давая Уолкотту знак, чтобы тот начал качать воздух.
Я присматривался к Квамусу через запотевшее стекло моей маски. Он был исключительно мускулист и в комбинезоне выглядел как будто был вытесан из глыбы гранита. Но более всего меня привлекали его глаза. Обрамленные овалом маски, они посматривали задумчиво и серьезно, как будто видели уж так много, что ничто не могло их удивить, даже смерть. Я задумался, не обманывал ли меня старый Эвелит, когда говорил, что Квамус живет в Биллингтоне уже больше ста лет. Я знал, что в некоторых семьях слугам дают одни и те же имена, так что каждый очередной камердинер зовется Джеймс, хотя на самом деле он был иначе крещен. Квамус, который был конем для отца Дугласа Эвелита, был, видимо, отцом нынешнего Квамуса.
Поток сжатого воздуха неожиданно выстрелил из шестидюймового наконечника, и резкий рывок чуть не вырвал шланг из рук. Хоть компенсатор и обеспечивал меня от отбрасывания в другую сторону, но несмотря на это мне все же казалось, что шланг одарен собственной жизнью. Через две или три минуты сдувания ила, окружающего корпус корабля, мои руки и плечи разболелись так, как будто я заменял Лона Чейни в фильме «Собор Парижской Богоматери».
Мы работали почти вслепую, поскольку со всех сторон нас окружали густые тучи вздымаемого потоком сжатого воздуха ила. При втором погружении нам нужно будет использовать воздуходувки, которые развеют большую часть ила, но пока Квамус должен был пробить затвердевшую скорлупу песка и ракушек, покрытую тонким слоем ила, и самых различных отходов, которая всегда образуется на морском дне там, где лежат затонувшие корабли. Квамус использовал длинный металлический багор с заостренным концом, и когда я убрал верхний слой ила, он начал долбить и рубить песок с неослабевающей энергией.
Нас окружал крутящийся мусор: ил, ракушки, перепуганные раки-отшельники, улитки, гротескные губки. Мне казалось, что наш подводный мир ошалел. Я чувствовал себя Алисой в Стране Чудес, находясь посреди водоворотов ила, ракушек и подпрыгивающих в воде пустых бутылок из-под кока-колы. Но через десять минут работы Квамус схватил меня за плечо и дважды сжал, что было обусловленным ранее сигналом для подъема. Он воткнул стальной багор в выкопанную им яму и прикрепил к багру ярко-оранжевый флажок. Потом, размахивая ластами, медленно поплыл наверх, а я последовал за ним.
— Ну и как дела? — спросил Уолкотт, помогая нам забраться на палубу.
— Пока вы выгребли кучу грязи, — он указал на поверхность воды, где над корпусом возникло большое, отличающееся цветом болотистое пятно.
— Мы добрались до нижнего слоя ила, — бесстрастно заявил Квамус, в то время как Лори помогала ему снять акваланг. — Теперь можно уже начинать с воздуходувками.
— Никто не спрашивал, что мы здесь делаем? — спросил я.
Уолкотт пожал плечами.
— Проплыло несколько рыболовов и спрашивали, где лучше всего ловится камбала. Я их всех посылал в Вудбери Пойнт.
— Они там не поймают много камбалы, — заметил Квамус.
— Вот именно, — подтвердил Уолкотт.
Мы отдохнули минут пятнадцать, после чего Лори дала нам новые бутыли с воздухом, и мы приготовились к новому погружению. Было уже 9.40 и следовало как можно быстрее справиться с заданием. Я опасался, что появится прибрежная стража или что Эдвард, Форрест или Дан Басс заметят люгер Уолкотта, стоящий точно над корпусом «Дэвида Дарка». Возможно, что они сами собирались нырять здесь сегодня утром, чтобы поставить отметки над корпусом, прежде чем они его зарегистрируют.
Следующие полчаса Квамус и я тяжко пахали под водой, очищая от ила часть корпуса «Дэвида Дарка».
Наконец мы увидели темные, инкрустированные ракушками доски. Квамус просигнализировал, что все в порядке, что мы в хорошем темпе приближаемся к цели. Кислорода нам осталось еле на три или четыре минуты, но мы успели проделать яму глубиной футов в двадцать в иле рядом с корпусом корабля. Квамус отметил ее флажком, после чего просигнализировал указательным пальцем, поднятым вверх: «Подъем».
Сильным взмахом ласт я направил себя вверх, но к моему ужасу запутался во что-то, напоминающее мокрые белые простыни. Дергаясь и толкаясь, я ударился о мягкое распухшее тело, заключенное внутри. Это были плавающие останки миссис Гулт, которые по какой-то причине приплыли к «Дэвиду Дарку», то ли снесенные приливом, то ли направленные течениями и водоворотами, которые создали воздухоловушки, то ли, наконец, привлекаемые какой-то необъяснимой магией.
Не впадай в панику, напомнил я сам себе. Я старался припомнить, чему учил меня Дан Басс во время трех лекций в Форрест Ривер Парк. Я нащупал нож, выхватил его и попытался перерезать мокрый волнующийся саван. В моих ушах звенела кровь, я дышал с усилием, сопя, как локомотив. Я перерезал швы, разорвал мокрое полотно, но материал все еще окружал меня со всех сторон и опутывал все плотнее.
Я почувствовал в крайнем ужасе, что труп снова налетел на меня, и его руки каким-то чудом сомкнулись вокруг моих ног, поэтому я не мог воспользоваться ластами, чтобы выплыть на поверхность. Тут же с шипением кончился кислород. Я знал, что у меня меньше двух минут на то, чтобы добраться до поверхности, пока я не задохнусь.
Хотя я отчаянно молотил руками, я начал медленно опускаться на дно. Труп обнимал меня как стосковавшаяся любовница. Разве именно этого хотел бы Миктантекутли, подумал я. Разве на самом деле ему нужен только я, поскольку мой еще не родившийся сын отобрал у него шанс поживиться моим сердцем? Я изо всех сил сосал загубник, но запас кислорода полностью. Я чувствовал, что через секунду у меня лопнут легкие.
Тогда труп задрожал и неожиданно оторвался от меня. Саван лопнул, освобождая мои руки и ноги. Через открытое стекло маски я увидел Квамуса, который вращался в мутной воде, размахивая стальным багром. На его заостренном конце, глубоко проткнутый, торчал синий гниющий труп миссис Гулт, от которого отпадали куски тела, как чешуя с испорченной рыбы. Квамус размахнулся в последний раз и швырнул труп на дно. Труп стал падать медленно, с багром, торчащим между обнаженными ребрами. Квамус развернулся, схватил меня за руку и резким жестом указал на верх. Я кивнул головой. Мне не нужно было второго указания. Я уже почти терял сознание из-за отсутствия воздуха.
После возвращения в лодку ни один из нас не сказал ничего ни Уолкотту, ни его дочери, хотя мы оба были потрясены. Лори сделала нам по кубку горячего кофе, и мы отдыхали четверть часа, в то время как Уолкотт готовил динамит. Оба ящика он утяжелил тяжелым балластом, чтобы они упали прямо на дно и чтобы позже их было легко затолкать в проделанную нами яму.
— Вы думаете, что погода удержится? — спросил я Уолкотта, допивая кофе.
— Наверно да, — ответил он.
Когда я надевал на спину две следующие бутылки с кислородом, я мимолетно подумал об Энн Патнем — ведьме, которая пожертвовала собой, чтобы мне не нужно было держать слово, данное Миктантекутли. Ну что ж. сказал я себе, пока мне не надо принимать окончательного решения, по крайней мере, пока ялик не не очутится на берегу, и даже тогда у меня будет время подумать. Я верил во все, что старый Эвелит рассказывал мне о страшной и уничтожающей мощи Миктантекутли, но все еще чувствовал сильный соблазн, чтобы освободить Бестелесного и вернуть себе жену и еще не рожденного сына, которых я так сильно любил.
Но не обманывал ли я сам себя? На самом деле я так хотел вернуть Джейн к жизни или мной руководила лишь идиотская романтическая бравурность? Я же уже успел согласиться с тем, что Джейн нет, и в гораздо большей степени, чем был склонен это признать. Раз мне доставляла такое удовольствие Джилли, что видимо подсознательно я был убежден, что никогда уже не смогу любить Джейн. Ведь если бы я уехал на шесть недель по делам, то я никогда не изменил бы жене, даже в мыслях. И все же я был в постели с Джилли, хотя после смерти Джейн прошло немногим меньше шести недель.
К тому же как будет выглядеть моя связь с Джейн, когда и если я ее себе верну? Как следует хоть бы разговаривать с кем-то, кто уже умер и был похоронен?
Я все еще раздумывал об этом, когда Квамус сжал мне плечо и сказал:
— Нам время, мистер Трентон. Предпоследнее погружение.
Закладка динамика оказалась самым легким заданием. Нам нужно было лишь перетащить ящики к краю ямы, сделанной нами, подсоединить бикфордовы шнуры и столкнуть ящики вниз. Когда оба ящика медленно упали на дно и исчезли в темноте, мы набросали в яму как можно больше песка, мусора и ракушек, чтобы вся ударная сила взрыва была направлена на корпус «Дэвида Дарка». Мы возвращались на поверхность, разматывая за собой бикфордов шнур с небольшой катушки, а я думал об Эдварде. Что бы он сказал, если бы видел, что мы делаем? Я почти пожалел его. Через пару минут мы уничтожим мечту его жизни.
Однако о воле речь: когда мы вынырнули на поверхность и, разбрызгивая водой, плыли к лодке Уолкотта, перед носом люгера неожиданно появился «Диоген» с Даном Бассам за рулем, а кто стоял на носовой палубе, как не Эдвард, Форрест и Джимми собственными персонами?
Квамус посмотрел на меня, а я показал ему жестом, чтобы он и дальше разматывал бикфордов шнур. Мы доплыли до люгера и схватились за борт. Лори и Уолкотт помогли нам взобраться на палубу. С минуту мы лежали неподвижно, тяжело дыша, как два морских льва, выброшенных на берег. Но, конечно, Эдвард не собирался ждать, пока мы отдохнем. Жестом руки он приказал Дану подвести «Диогена» как можно ближе к люгеру Уолкотта, после чего сложил руки возле рта.
— Мистер Уолкотт! — закричал он. — Джон! Что здесь творится? Что вы здесь делаете?
— Я хотел только показать Квамусу «Дэвида Дарка», — ответил я.
— В спасательной лодке? А что делают у вас на борту компрессор и воздуходувка?
— Следи за своим носом, — посоветовал я ему. — Этот корпус никому не принадлежит. Он не зарегистрирован. Ты ничего не можешь нам запретить, если мы захотим сами в нем покопаться.
— «Дэвид Дарк» уже зарегистрирован, — ответил Эдвард. — Я зарегистрировал его сегодня утром. Джилли позвонила мне из Тьюксбери и сказала, что ты уехал рано утром и забрал с собой кучу оборудования.
Спасибо, Джилли, подумал я. Иуда в кружевах.
— Зарегистрирован или нет, а ты не можешь запретить тут нырять, — ответил я.
— Должен ли я тебе доказать, что ты ошибаешься? — оскалился Эдвард. — Должен ли я вызвать прибрежную стражу, которая прикажет вам убраться? Этот корпус сейчас является личной собственностью и частично принадлежит властям города Салем. Любая плавающая единица, подозреваемая в незаконном проведении подводных работ поблизости от этой собственности, подлежит конфискации, а ее хозяин будет покаран штрафом. Так что мотай отсюда.
— Эдвард, я думал, что мы друзья.
— Видимо, мы оба ошибались, — ответил Эдвард. Молча он отвернулся и приказал Дану Бассу развернуть «Диогена».
— Квамус, — сказал я, не изменяя положения. — Поджигайте бикфордов шнур. Мистер Уолкотт, заводите двигатель и мотаем подальше, к дьяволу.
— Вы не предупредите своих коллег? — спросил Квамус.
— Скорее, моих бывших коллег. Конечно же, предупрежу, но после того, как загорится бикфордов шнур.
Квамус чиркнул спичкой, прикрыл ладонями конец бикфордова шнура, прикрывая огонек, и подождал, пока не загорится огнеопасный стержень внутри. Бикфордов шнур горел быстро, со скоростью 120 сантиметров в минуту. Искорка быстро перескочила через борт люгера и исчезла под водой. Раздалось бульканье, небольшое облачко дыма развеялось в воздухе, и все…
Уолкотт включил дизель люгера. Лишь тогда я закричал что было сил в легких:
— Мотайте отсюда! Побыстрее! Динамит!
Я увидел, как яйцеголовая троица поглядывает на меня остолбенелым взглядом. Они смотрели и друг на друга, в удивлении, а потом опять вытаращились на меня.
— Что ты сказал? — провизжал Эдвард. — Какой динамит?
— Сейчас взорвется! — прокричал я ему, в то время как люгер заворачивал в сторону побережья Грейнитхед. — Мотайте отсюда, и поживее!
На минуту наступило молчание. Потом двигатели «Диогена» с ревом ожили, и небольшая лодка начала возвращение, вначале медленно, но быстро набирая скорость. Она успела, однако, проплыть едва ярдов пятьдесят, когда удивительная дрожь пронизала океан. У меня появилось чувство, которое я никогда не испытывал до этого. Это напоминало землетрясение, только как-то более ужасное, как будто мир распадался на отдельные куски, как будто небо отрывалось от земли, а море от суши. Мне показалось, что все стало невесомым и взлетает на воздух — люгер, компрессор, комбинезоны, флаги и все остальное.
Потом поверхность океана лопнула. Огромная колонна воды с поразительным ревом выстрелила вверх на пятьдесят или на сто футов и зависла в утреннем солнце. Ударная волна заткнула мне уши, заглушая грохот тысяч тонн воды, падающей назад, в море, но слух ко мне вернулся достаточно быстро, чтобы услышать эхо, доносящихся от холмов Грейнитхед, четко, как выстрел из пушки.
Палуба люгера наклонилась и встала дыбом под нашими ногами, так что мы должны были схватится за релинги, чтобы не выпасть за борт. Но «Диоген», находившийся значительно ближе к центру взрыва, чуть не был затоплен падающей водой, а потом миниатюрной приливной волной, которая перевалила через корму и залила лодку.
Эдвард не позвал нас на помощь. Видимо, он был слишком разъярен и взбешен. Но в то же время мы видели, как он помогает другим вычерпывать воду. Дан Басс осторожно подрегулировал кашляющий двигатель и направил «Диогена» в сторону пристани Салема. Не было никаких упреков или угроз, но я, однако, знал, что Эдвард немедленно накапает о нашем пиратском поступке как в прибрежную стражу, так и в полицию Салема. Так что нам повезет, если нас не арестуют еще до того, как мы доберемся до берега.
— Что будем делать? — спросил Уолкотт. — Как только эта связка доплывет до пристани, повсюду будет полно фараонов.
— Мы обязаны найти медный ящик, — настаивал Квамус. — Не обращая внимания на полицию. Медный ящик важнее всего.
— О, если я получу гарантию, что ваш драгоценный мистер Эвелит вытащит меня из кутузки, — прорычал Уолкотт.
— Мистер Эвелит, конечно, гарантирует вам полную неприкосновенность,
— заявил Квамус и посмотрел на Уолкотта так, что тот вынужден был уступить. Уолкотт был упрям, но Квамус тверд, как скала.
Уолкотт и его дочь начали распаковывать спасательные плоты, уложенные вдоль обоих бортов люгера. Их было двадцать, и идея состояла в том, чтобы привязать их к медному ящику, когда мы его уже найдем, а затем надуть сжатым воздухом. Тогда ящик всплывет на поверхность, и мы будем в состоянии дотащить его до пристани.
Тем временем море вокруг все еще беспокойно бурлило. На поверхность выплыло все больше ила и самого разнообразного мусора. Множество дохлых рыб всплывало на поверхность белым брюхом вверх, главным образом камбала и карпы, а также несколько небольших голубых акул. Между ними плавали почерневшие куски вязовой древесины, клепки и подпорки, полопавшиеся куски бочек, содержащих корабельные припасы питания, остатки мачт и такелажа.
— Наверно же вам не нужно нырять в этом супе, — заявил Уолкотт, поглядывая на возбужденную поверхность моря. — Подождите полчаса, пока не улучшится видимость. Иначе вы даже не сможете увидеть друг друга, не говоря уже о медном ящике.
— Полчаса — это слишком долго, — заявил Квамус, всматриваясь суженными глазами в отдаленный берег. — До этого времени наверняка появится прибрежная стража.
— Слушайте, мистер, — бросил Уолкотт. — Я могу рисковать, почему бы и нет. Я могу даже устроить гонки с прибрежной стражей. Я привык к этому. Но я не приму никакой ответственности ни за вас, ни за вашего друга, если вы хотите нырять в воде, полной опасных останков. Выбейте это у себя из головы.
— Мы можем погружаться под собственную ответственность, — ответил Квамус.
— Наверно, да, — ответил Уолкотт. — Но вы не можете нырять без кислорода, а от меня вы его не получите.
Квамус пронзил Уолкотта взглядом. Но старый моряк прикусил сильнее свою трубку и отвернулся.
— Мне неприятно, — проворчал он. — Но если вы осмелитесь нырнуть в эту кашу, то может случиться буквально все.
Следующие пять минут мы наблюдали, как все больше обломанных кусков дерева всплывает на поверхность. Вскоре море вокруг люгера Уолкотта было покрыто тысячами почерневших обломков, остатков одного из важнейших археологических открытий в новой истории. Казалось, что корпус «Дэвида Дарка» был разнесен вдребезги взрывом. Сложить в первоначальную форму эти дрейфующие обломки уже было невозможно. Но я не чувствовал себя виноватым. Я знал, сто поступил правильно и что иногда людская жизнь следует выше людской культуры.
Со стороны пристани Салема мы неожиданно услышали завывание полицейской сирены и увидели мигающий бело-красный свет моторки. Квамус ухватил Уолкотта за руку.
— Теперь мы должны нырять, — сказал он.
— Мне неприятно, — воспротивился Уолкотт, — но еще слишком опасно.
Квамус посмотрел на Уолкотта расширившимися глазами. Уолкотт пытался отвернуться, но Квамус каким-то образом смог опять притянуть его взгляд. С удивлением я наблюдал за тем, как Квамус всматривается в Уолкотта и как дрожат его челюстные мышцы. На лице Уолкотта отразился нарастающий ужас, как у кого-то, кто осознал, что потерял управление автомобилем и неизбежно приближается к катастрофе.
— Я… — выдавил Уолкотт и неожиданно упал на колени, а из его носа хлынула кровь. Лори стала на колени рядом с отцом и подала ему замасленную тряпку, чтобы тот отер кровь, но хотя она и бросила обвиняющий взгляд на Квамуса, она не отважилась ничего сказать. На ее месте и я тоже предпочел бы не говорить ни слова после такого сеанса гипноза.
— Мы должны погрузиться, — сказал Квамус.
Но он ошибался. Поскольку в нарастающем реве полицейской сирены что-то вынырнуло на поверхность среди подпрыгивающих обломков деревьев. Лори увидела это первой, она вскочила на ноги и закричала:
— Смотрите туда! Мистер Квамус, вы видите?
Мы прильнули к борту и вытаращили глаза. Едва ли в тридцати футах от нас на волнах колыхался огромный зеленый ящик величиной с железнодорожный вагон, но в виде гроба, с выпуклым, явно заметным, несмотря на коррозию, знаком креста на крышке.
Квамус присматривался к ящику, а его лицо приняло цвет слоновой кости. Я чувствовал пульсирование собственной крови и медленные неритмичные удары сердца.
— Так это то и есть? — спросил Уолкотт. — Это ли вы искали?
Квамус утвердительно кивнул и сделал знак, которого я не понял, индийский знак, напоминающий знак креста или знак, отгоняющий злых духов.
— Это Миктантекутли, Бестелесный, Человек из Кости, — провозгласил он.
С нарастающим страхом я смотрел на ящик-гроб, который вздымался и опадал на волнах, удивительный и молчаливый памятник давно минувших веков, символ ужасной мощи, с которой мы теперь должны были помериться.

33

— Поспешим, — приказал Квамус.
Уолкотт переключил двигатель на обратный ход и медленно вел люгер, в то время как Лори и я склонялись над бортом и баграми притягивали ближе медный ящик. Его поверхность, пожранная коррозией, потемнела от старости и приобрела ядовито-зеленый цвет, но несмотря на это было удивительно, что ящик сохранился так долго под илом залива.
По обе стороны ящика находились медные кольца, вначале служащие для пропускания канатов, с помощью которых ящик втянули на палубу «Дэвида Дарка». Некоторые из них были полностью корродированы, но мне удалось зацепиться за одно багром, а потом Лори буквально перелезла через борт, встала на дрейфующем ящике и протянула через кольцо канат.
— Нет смысла возвращаться в Салем, — заявил я. — Полиция схватит нас, не успеем мы проплыть и половины мили. Может, мы направимся к побережью Грейнитхед?
Уолкотт ускорил обороты двигателей.
— Наверно, нас и там схватят, — завершил он. — Но стоит попробовать. Что мы сделаем, когда доплывем на место? Этот чертов гроб слишком велик. Мы не справимся с вытягиванием его на берег.
— Там есть платформа и коловорот. Попробуем вытащить его коловоротом.
— А что дальше? До этого времени полиция будет сидеть на наших загривках?
— Не знаю. Может, одолжим где-то грузовик. Только попробуйте их опередить, хорошо?
— Ясное дело, всегда стоит попробовать. Я хотел только спросить, есть ли у вас какой-то план?
— Что-нибудь выдумаю, согласны?
— Вы начальник, не я.
Однако прежде чем мы проплыли четверть мили, стало ясно, что полицейская моторка догонит нас задолго до конца пути. Уолкотт выжимал из люгера наибольшую возможную скорость, но он не собирался сжечь двигатели, а медный ящик, который мы тащили за кормой, представлял, конечно же, дополнительный балласт.
— Вы должны увеличить скорость, — настаивал Квамус, но Уолкотт покачал головой.
Полицейская моторка приблизилась на расстояние голоса, после чего сирена была выключена, и моторка завертелась перед носом люгера, чтобы быстро, точно и безошибочно пресечь наш маршрут. Один офицер уже балансировал у борта с мегафоном в руке, а другой стоял за ним, с автоматом.
— Хорошо, можете затормозить, — сказал я Уолкотту. — Уже нет смысла рисковать, ведь они могут начать палить.
Уолкотт уменьшил обороты, и люгер начал медленно дрейфовать, направляясь на встречу с ожидающей полицейской моторкой. Медный ящик, двигаясь по инерции, поравнялся с нами и с шумом ударил о корму.
— Выйти на палубу с руками за головами, — приказал полицейский. — Стоять так, чтобы я видел вас всех.
Он начал двигаться вдоль борта, но не сделал и трех шагов, как неожиданно схватился за живот и упал, исчезнув у нас из поля зрения.
— Что случилось? — спросил Уолкотт и встал на носу, чтобы иметь лучший обзор. — Вы видели? Он наверно поскользнулся.
Другой офицер, тот с автоматом, неожиданно побежал в кабину моторки. Потом появился водитель, размахивая полотенцем и аптечкой первой помощи.
— Что случилось? — закричал я. Все ли у вас в порядке?
Второй офицер поднял на нас взгляд и, взмахнув рукой, приказал нам плыть дальше.
— Подплывите поближе, — обратился я к Уолкотту. — Побыстрее, пожалуйста.
— Вы шутите? — запротестовал Уолкотт. — Теперь у нас есть повод удрать.
— Подплывите к ним! — приказал я. Уолкотт пожал плечами, сплюнул и добавил газ. Через минуту мы доплыли до полицейской моторки.
Лишь когда катер буквально коснулся борта моторки, я увидел кровь. Она забрызгала всю палубу, как будто кто-то облил лодку пурпурной краской из резинового шланга. Второй офицер появился снова, в окровавленной рубашке и с руками вымазанными по локоть в крови, совсем как будто одел длинные красные перчатки.
— Что случилось? — спросил я, охваченный ужасом.
— Не знаю, — ответил полицейский дрожащим голосом. — Это Келли. У него лопнул живот. Это значит, что у него дословно лопнул живот и все вывалилось наружу через рубашку.
Он посмотрел на меня.
— Вы же этого не делали? Вы не застрелили его или что-то в этом роде?
— Вы чертовски хорошо знаете, что мы этого не делали.
— Ну тогда возвращайтесь в Салем… понимаете? Возвращайтесь в Салем и явитесь в комендатуру полиции. Я же должен отвезти Келли в госпиталь.
Появился рулевой в рубахе, заляпанной кровью. Он был очень бледен и не сказал ни слова, только направился в рубку и включил двигатель. Через минуту полицейская моторка завернула и с включенной сиреной понеслась к пристани. Люгер вместе с ящиком одиноко колебался на волнах прилива. Я посмотрел на Квамуса, а Квамус — на меня.
— Несмотря ни на что, мы поплывем в Грейнитхед, — решил он. — Как только полиция придет в себя от шока, они сообщат в полицию Салема сами, и если мы появимся там, то будем арестованы. Нам нужно доставить наш груз до побережья, а потом я найду машину или одолжу ее, и поедем в Салем за грузовиком-рефрижератором.
— Вы думаете, что Миктантекутли может оставаться все это время без охлаждения? — спросил я его.
Квамус посмотрел на ящик, дрейфующий за кормой люгера.
— Не знаю, — медленно и серьезно проговорил он. — Я опасаюсь, что этот офицер на моторке… что это уже работа Миктантекутли.
Лори посмотрела на отца.
— Папа, — сказала она. — Мы отвезем это на берег, хорошо?
Уолкотт кивнул головой.
— Там нет ничего заразного? — уверился он. — Этот ящик-гроб не опасен?
— Не в этом смысле, — уверил я его. — Но чем скорее мы двинемся отсюда, тем лучше. Чем дольше мы находимся здесь, тем более будем подвергаться опасности.
Мы миновали Кладбище Над Водой, а потом свернули к приобретенной платформе, рядом с молом Брауна. Когда-то, в тридцатые годы, здесь была изысканная пристань для прогулочных лодок, ресторан, веранда для коктейля и фонари, освещающие мол. Однако сейчас дома стояли пустыми и склоненными, от веранды для коктейлей остался лишь гниющий помост, на котором были свалены в кучу пляжные кресла, как будто останки в массовую могилу.
Уолкотт подвел люгер как можно ближе, после чего мы отвязали ящик, который, подталкиваемый приливом дрейфовал к скользкой от водорослей платформе. Через несколько толчков буграми ящик застыл неподвижно у подножья платформы. Затем Квамус и я, мы выскочили в воду и сначала вплавь, а потом вброд добрались до берега.
Я взобрался на платформу, истекая водой, и пробовал привести в движение коловорот. Удачно, что механизм был смазан маслом и содержался в хорошем состоянии, поэтому я быстро смог отвертеть достаточное количество троса, чтобы достать до колец, размещенных на ящике. Как только Уолкотт увидел, что мы безопасно добрались до берега, он тут же попрощался с нами свистком и направил люгер назад, в залив. Признаюсь, что я не обижался на него за это, хотя наверняка его ждал арест. Даже несколько месяцев тюрьмы лучше, чем такая дыра в животе, как у полицейского.
Квамус и я, мы молча вращали коловорот и постепенно втаскивали медный гроб по бетонной платформе. Ящик передвигался дюйм за дюймом с ужасающим скрежетом, издавая глухой дребезжащий звук, как будто был пуст изнутри. Я слышал и обливался потом, дрожа. Я старался не думать о том, что за чудовище находилось внутри и что оно может сотворить со мной.
Работа заняла у нас почти полчаса, но наконец мы стащили ящик на вершину платформы и накрыли его двумя кусками брезента, какими обычно накрывают лодки на зиму. Квамус осмотрел залив, но нигде не было ни следа полиции или прибрежной стражи, ни даже Эдварда и шайки яйцеголовых с «Диогена».
— Теперь, — сказал Квамус, — я возвращаюсь в Салем и вернусь с грузовиком-рефрижератором. Вам нужно оставаться здесь и охранять Миктантекутли.
— Не лучше ли будет поехать мне? Вы немного слишком бросаетесь в глаза. Ведь трудно не заметить индейца ростом в шесть футов и в мокром комбинезоне аквалангиста.
— Меня никто не увидит, — ответил Квамус со спокойной уверенностью. — Я овладел техникой, которую индейцы из племени Наррагансетов развили века назад, чтобы охотиться на диких зверей. Мы называем ее «Не-охотник».
— Не-охотник?
— Это такой способ, который позволяет стать невидимым для других людей. Удивительная техника, но ей можно научиться.
— Ну, тогда хорошо, — уступил я. Мне не улыбалась перспектива охраны этого монстроподобного гроба, но выбора у меня не было. — Только быстрее возвращайтесь. А если вас все же арестуют, то скажите полиции, где я. Я не хочу сидеть тут всю ночь с Миктантекутли, в то время как вы будете потреблять бифштексы в холодной кутузке Салема.
— Вы этого больше всего боитесь, ясно, — улыбнулся Квамус.
Он прошел между покинутых домов ресторана в направлении Вест Шор Драйв. Я сел на волнорез и пугливо посмотрел на ящик, в котором ацтекский демон Дэвида Дарка был заключен почти триста лет. Я отвернулся и хотел было позвать Квамуса, чтобы он привез мне бутылку виски, но уже не увидел его. «Не-охотник» исчез. Я попробовал сесть поудобнее и оперся одной ногой о брезент, прикрывающий ящик, как будто это была обыкновенная лодка, хозяином которой я стал по случаю.
Был только полдень, но небо удивительно потемнело, как будто я смотрел на него сквозь очки против солнца. Также налетел ветер, совершенно не упомянутый в прогнозе погоды. Он лупил по гривам серых волн в заливе Салем, разносил сухие листья и мусор, покрывающий перекосившуюся веранду для коктейлей. Над рестораном все еще висела изъеденная морской солью реклама: «Ресторан На Пристани, Омары, Бифштексы, Коктейли». Я представил себе как все это выглядело летними вечерами: оркестр «диксиленд», господа в соломенных шляпах и девушки в поблескивающих платьях для коктейля.
Я поднял воротник куртки. Ветер теперь был на самом деле холодным, а небо потемнело так, что некоторые автомобили на другом берегу ехали с включенными фарами. Видимо, шел шторм, сильная, североатлантическая буря, при которой человек, даже сидящий дома у камина, чувствует себя сидящим в маленькой лодчонке посреди бесконечного моря.
Потом я услышал пение. Слабое, отдаленное и безумное. Оно доносилось изнутри заброшенного ресторанчика. Тонкий писклявый голосок привел к тому, что волосы у меня на затылке поднялись, будто побывав внутри генератора Ван-де-Граафа.
Мы выплыли на ловлю из Грейнитхед Далеко к чужим побережьям…
Но поймали мы лишь рыбий скелет, Сокрушенное сердце что в челюстях держит.
Я встал и прошел по прогнившим доскам веранды до ресторана, разыскивая источник голоса. Раз или два я перепрыгивал через дыры в полу. Под помостом я видел влажную темноту и убегающих крабов. Я дошел до ресторана и направился прямо к передней двери. Она была заперта на ключ. Стекла покрывал толстый слой грязи и соли, так что я не мог заглянуть внутрь.
Пение раздалось снова, на этот раз громче, снова тем же холодным и чистым голосом. Оно явно доносилось изнутри ресторана. Я огляделся, нет ли кого-нибудь поблизости, после чего три или четыре раза сильно пнул ногой дверь. Дешевый замок оторвался вместе с куском фрамуги, двери задрожали и открылись, будто приглашая внутрь. Войдите, мистер Трентон, вас ждет ваше предназначение.
Я осторожно вошел внутрь. Пол из голых потрескавшихся досок был покрыт пылью, замусорен старыми газетами и бесформенными кусками зеленого линолеума. Под потолком вращалась бумажная мухоловка, подвешенная между двумя лампами, в корпусах из молочного стекла. На стене напротив висело большое зеркало, обгаженное мухами и покрытое грязью. Я видел свое отражение, торчащее в дверях, как будто старую, покрытую пятнами, выцветшую фотографию человека, который уже давно мертв. Я сделал два или три шага вперед.
— Джон? — услышал я шепот. Я обернулся. Она стояла за мной, с лицом, застывшим в ужасной гримасе, почти совершенно уподобленным черепу скелета.
— Джон, ты должен освободить меня.
— Как я могу тебя освободить? — спросил я. Я смотрел, как она проскальзывает в помещение в своей бесшумно волнующейся погребальной одежде. — Я вытащил тебя из моря. Что еще я могу для тебя сделать?
— Разбей ящик, — прошептала она. — Этот ящик заперт печатями, которые я не могу нарушить: печатями Святой Троицы. Ты должен открыть ящик во имя Отца, Сына и Святого Духа. Точно так, как он был и запечатан.
— Но у меня все еще нет гарантии, что я получу Джейн живой, целой и здоровой.
— На этом свете нет никаких гарантий, Джон. Ты должен просто верить мне.
— Не знаю, должен ли я тебе верить вообще.
— А веришь ли ты, что я могу распороть тебе живот, как тому полицейскому, который пытался тебе помочь? Или что я могу разорвать тебя на куски, как Дэвида Дарка? Хоть я и заключен, а я все еще обладаю великой мощью, Джон.
— Я хотел только знать, чего… чего ты от меня хочешь, — прозаикался я.
Джейн поплыла в сторону зеркала, но зеркало не отразило ее, как будто она была вампиром, от которого меня шутливо остерегала Джилли. Потом Джейн проникла через стекло и посмотрела на меня из зеркала, хотя в комнате ее уже вообще не было.
— Тебе придется поверить, — сказала она и исчезла.
Я долго стоял в опустевшем помещении ресторана. Теперь пришла минута, когда я должен был принять решение. Я уже убедился, что Миктантекутли мог убивать жестоко и безжалостно, что он может приказать мертвым, чтобы те убивали живых. Но я желал также возвращения Джейн, я желал этого с отчаянием, которое намного превышало границы, назначенные любовью. Как будто я непременно хотел показать себе, что чудеса бывают, что мертвые могут восстать из гроба, что весь мир может быть перевернут вверх тормашками.
С тех пор как погибла Джейн, я был уже свидетелем многих необычных и ужасающих событий. Но в эту минуту мне казалось, хотя я и не знаю, почему, что все это были фокусы, предназначенные для терроризирования меня. Лишь только когда я буду держать роскошное тело Джейн в объятиях, лишь тогда я поверю в существование сил, которые человек не может объять ни разумом, ни воображением.
Конечно, тогда я не отдавал себе отчета, что еще никогда со дня гибели Джейн я не был близок к нервному срыву. Видимо, я находился на краю сумасшествия, если не смог уговорить себя, что я должен помочь освободить Миктантекутли. Мне еще сегодня холодно становится от одного этого воспоминания.
Я вышел из ресторана и уже второй раз прошел по доскам веранды. На дворе было так темно, как будто уже наступила ночь, а ведь еле миновал полдень. Корродировавший медный ящик все еще лежал на платформе, прикрытый кусками брезента. С противоположной стороны платформы находился запертый шкаф с надписью ПОЖАРНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ. Обойдя ящик, я подошел к шкафу, осмотрел заржавевшие засовы, а потом несколько раз сильно ударил ногой, пока левая часть дверей не оторвалась и я мог ее полностью отломать. Внутри был свернутый шланг и то, что я искал: топорик пожарника на длинной рукояти.
Я вернулся к ящику и стянул брезент. Он казался еще большим, чем до этого: зеленый, массивный и зловеще молчаливый. Я коснулся пальцами чешуйчатой поверхности и почувствовал удивительный приступ страха, совсем так, как будто, не желал этого, коснулся в темноте гигантской стоножки. Потом, под влиянием импульса, замахнулся топориком и нанес сильный удар по боку ящика.
Раздался глубокий звенящий звук, а ящик как-будто задрожал. Я нашел место удара. Острие топорика проникло глубоко и почти пробило металл навылет. Медные стенки имели вначале максимум дюйм толщины, но из-за уничтожающего действия соленой воды они стали почти в два раза тоньше.
Я снова размахнулся топориком.
— Освобождаю тебя, — прохрипел я, когда лезвие пробило крышку ящика.
— Освобождаю тебя во имя Отца.
Я еще раз размахнулся и ударил.
— Освобождаю тебя, — проговорил я. Я слышал свой собственный голос, звучащий так чуждо, как будто это говорил кто-то другой. — Освобождаю тебя во имя Сына.
Небо надо мной зловеще потемнело. Ветер свистел и выл, волны в заливе высоко вздымались и покрывались пеной. Другой берег уже почти не был виден, а на побережье Грейнитхед деревья склонялись и гнулись на ветру, как пытаемые души.
Я еще раз поднял топорик и еще раз с силой опустил его на крышу ящика.
— Освобождаю тебя, — прокричал я. — Освобождаю тебя во имя Святого Духа!
Я услышал поразительный стон, который мог бы быть воем ветра или чем-то другим: стоном отчаявшегося мира. Перед моими глазами темно-зеленый медный гроб лопнул и раскрылся, а потом лопнул еще в одном месте. Чешуйки корродированного металла посыпались на бетонную платформу. Изнутри вырвалась кислая вонь, смрад гниющей животной падали, огромной подохшей крысы, найденной под полом в старом доме, трупа младенца, торчащего в камине.
Передо мной лежал Бестелесный, отдыхая в открытом ящике, и к моему ужасу я увидел, что он был не обычным огромным скелетом, а гигантским скелетом, сделанным из десятков человеческих скелетов. Каждая рука состояла из двух скелетов, соединенных черепами, Каждый палец является рукой человека. Каждое ребро было сделано из скрученного и изогнутого скелета ребенка, а таз состоял из многих будто склеенных бедренных костей. Когда же чудовище повернуло на меня свои глазницы, которые были глубокими, пустыми и бесконечно злыми, я заметил, что его голова состояла из десятков человеческих черепов, сросшихся друг с другом и создающих наибольший череп, какой я видел в жизни.
— Теперь же, — прошептал голос, гремящий, как соборный орган. — Теперь я могу захватить все те души, которых я желаю. А ты, друг мой, ты будешь моим высшим жрецом. Это будет твоей наградой. Ты останешься со мной навсегда, ты всегда будешь стоять возле моей правой руки, ты будешь сообщать мои пожелания, разыскивать для меня души, которые удовлетворят мой аппетит.
— Где Джейн? — завопил я, несмотря на то, что был крайне перепуган его видом. — Ты обещал мне мою Джейн! Такую же, какой она была до гибели! Целую и здоровую! Живую, желанную и желающую! Ты обещал!
— Ты нетерпелив, — загремел Миктантекутли. — Придет и этому время. Все в свое время!
— Ты обещал мне Джейн, и я хочу иметь ее сейчас! Такую, какой она была до гибели!
Ветер завыл так громко, что почти заглушил ответ демона. Но затем где-то поблизости, у старого ресторана раздался крик. Это был высокий пронзительный вопль смертельно перепуганной женщины. Я обошел вокруг ящика, цепляясь за поручни платформы, чтобы не упасть под напором ветра. Я посмотрел в темноту.
Это была она, Джейн. Это на самом деле была Джейн. Она стояла у дверей ресторана, закрыв лицо руками, и кричала, пока я уже не мог этого слушать. Я еще раз пробежал по помосту веранды, разорвав носок об острую щепку, добежал до Джейн, схватил ее за плечи и крепко потряс.
Она была живой и реальной, одетой так же, как была одета в день катастрофы. Но хоть я и тряс ее изо всех сил, хоть кричал ей, но я не мог ни оторвать ее рук от лица, ни прекратить ее крик. Наконец, я оставил Джейн и вернулся к открытому ящику-гробу, где все еще лежал Миктантекутли, улыбаясь застывшей улыбкой черепа трупа, в которой нет ни радости, ни тепла, которая всего-навсего является гримасой смерти.
— Что ты сделал? — закричал я на него. — Почему она так кричит? Если это ты ее обидел…
— Я ничего ей не сделал, — прошептал демон. — Она думает, что сейчас погибнет, так же как и в последнюю секунду перед катастрофой. Но она в безопасности, цела, здорова, и ее задница так же привлекательна…
— Но она перепугана! — завизжал я. — Ради Бога, что-нибудь сделай, чтобы она не кричала! Как же мне с ней жить, когда она в таком состоянии?
— Ты хотел, чтобы она была точно такой, какой была до катастрофы, — напомнил мне Миктантекутли. — Такой она и была, и такой я тебе ее отдаю!
— Что ты говоришь? Что она всегда будет кричать? Что она всегда будет перепугана? Что она всегда будет думать, что сейчас погибнет?
— Всегда и везде, — улыбнулся Миктантекутли. — До дня, пока не вернется в страну мертвых.
Я посмотрел в сторону старого ресторана. Джейн все еще стояла там, крича изо всех сил и закрывая лицо руками. Она кричала так уже почти пять минут, и я понял Что Миктантекутли надул меня. Он вовсе не имел той власти, чтобы воскресить мертвых, он мог только отвести их до той минуты, когда они предстали перед лицом смерти, так как именно тогда их души возносились в страну мертвых, а это была граница владений Миктантекутли.
Я чувствовал заливающие мои глаза слезы. Но у меня осталось достаточно сил и решимости, чтобы поднять топорик пожарника, брошенный возле темно-зеленого медного ящика, прежде чем я вторично кинулся к ресторану. Я положил его рядом с Джейн, снова обнял ее и начал молить, чтобы она перестала кричать, молить, чтобы она отняла руки от лица. Но я все еще слышал холодный смех Миктантекутли и знал, что никакой надежды нет.
— Джейн, — сказал я, стараясь не слышать ее крика. Я крепко прижимал ее к себе, пытаясь спасти от несчастья, которое уже случилось и от которого я уже никак не мог ее спасти.
Джейн все еще кричала. Наконец, я отпустил ее, отворачиваясь, поднял топорик и с размахом ударил. Лезвие застряло глубоко между ее поднятыми руками.
Кровь брызнула между пальцев. Одна нога инстинктивно задрожала. Джейн зашаталась и упала. Я отбросил топорик как можно дальше от себя, а потом пошел, не оглядываясь.
Я миновал гроб Миктантекутли. На него я тоже не посмотрел. Я пошел между старыми домами ресторана в сторону шоссе, с каждой минутой ускоряя шаг.
— Ты никогда от меня не убежишь, Джон, — прошептал демон. — Обещаю тебе, Джон, что ты никогда от меня не убежишь.
Я дошел до Вест Шор Драйв и огляделся в темноте дня в ожидании какого-то автомобиля или грузовика или возвращающегося Квамуса. Тогда я заметил вдали какие-то бледные неясные фигуры, одетые в потрепанные лохмотья, как будто нищие, странствующие по городу. Я долго смотрел на них, пока не понял, кто они. Они плелись толпой, полуволоча ноги, гниющие и слепые.
Это были мертвецы из Грейнитхед, трупы с кладбища. Это были слуги Миктантекутли, ищущие свежей крови и людских сердец для своего хозяина, освобожденного мной.
Я начал бежать.

34

Я никогда до сих пор не замечал, что Вест Шор Драйв так длинна. Прежде чем я пробежал половину мили, я начал задыхаться и должен был замедлить бег. Дальше я уже шел нормальным быстрым шагом. Умершие, выползающие на дорогу со стороны Кладбища Над Водой, остались сзади. Оглядываясь, я уже не видел за собой толпу, волочащую ногу, но предпочитал не ожидать, пока они догонят меня.
Я посмотрел на часы, которые все еще шли, хотя в них налилось немало морской воды. Было только 12.30, но так же хорошо могло быть и 0.30. Ветер стонал и свистел у меня в ушах, высохшие листья и клочки газет пролетели мимо, как убегающие духи. В воздухе висел ужас апокалипсиса, как будто пришел коней света, когда открываются гробы, земля дрожит, а живые и мертвые вперемешку стоят перед судом. Это был лишь день жестокого суда Миктантекутли, владыки страны мертвых, пожирателя людских сердец, Бестелесного.
Автострада Вест Шор Драйв соединяется с улицей Лафайет, которая ведет прямо к центру Салема. Неподалеку от пересечения Вест Шор Драйв и Лафайет, однако, находится кладбище Звезды Моря. Когда, задыхаясь и ковыляя, с ломящей болью в груди и в горле, как будто прочищенным наждачной бумагой, я вошел в улицу Лафайет, я увидел, что гробы на кладбище Звезда Моря также открыты. Я увидел множество живых трупов, закутанных в пожелтевшие саваны и отрепья, мигающих тем же самым холодным электрическим светом, который раньше предвещал приход духа Джейн.
Я замедлил шаг. Мертвые плелись по всей ширине улицы, и вначале я думал, что они просто ослеплены и дезориентированы. Но потом я заметил между ними стоящий неподвижно автомобиль. Я пригнулся и, крадясь между природных деревьев, попытался подобраться поближе, не выдавая своего присутствия. От автомобиля меня отделяло уже не более двадцати пяти ярдов, когда я понял, что произошло. Трупы задержали автомобиль, блокируя проезд. Они вытащили изнутри его водителя, который теперь лежал, распятый на капоте, в разорванной рубашке, с обнаженным животом и грудью. Из разорванной грудной клетки торчали окровавленные ребра один из мертвых держал в поднятой костлявой руке красное, блестящее сердце и кровь стекала по белым костям кисти. Два или три других трупа в разных ступенях разложения питались печенью и кишками.
Меня затошнило и я вырыгал проглоченную раньше морскую воду. Один из мертвецов поднял голову над распоротым брюхом водителя. Между его зубов свисал белесый обрывок кишки. Он посмотрел на меня обнаженными глазницами глаз, а потом заскрежетал, показывая на меня рукой, и вся кошмарная толпа повернулась в мою сторону.
Я распрямился и побежал назад, не оглядываясь. Я бежал по центру шоссе с наибольшей скоростью, на какую только был способен. Я слышал собственное свистящее дыхание и стук шагов с поверхности шоссе. А сзади, слишком близко, я слышал звуки погони, шепот и вопли преследующих меня мертвецов.
Я почти добежал до пересечения с Вест Мор Драйв, когда появились первые мертвые с Кладбища Над Водой, а потом следующие, более многочисленные. Они встали поперек шоссе, отрезая мне путь бегства. Я повернулся и увидел, что толпа умерших, преследующих меня по улице Лафайет, наступает мне на пятки. Преследователи уже триумфально протянули руки, чтоб схватить меня.
Я отчаянно попытался отпрыгнуть в сторону, но какой-то из трупов достал меня и схватил за рукав. Я молниеносно трахнул его в лицо, но к моему ужасу мой кулак прошел сквозь сгнившее тело навылет, пробил хрупкие кости черепа и глубоко застрял в холодной, скользкой желеобразной мозговой массе. Очередной труп, на этот раз женский, схватил меня сзади, прыгнул на затылок и перепончатыми пальцами рвал лицо и шею. Еще один, с ногами, съеденными гнилью до колен, схватил меня за щиколотки. Все больше их атаковало меня со всех сторон, дергало и царапало, пока впервые в жизни я не завопил во всю глотку.
Умершие придавили меня к земле тяжестью своих разлагающихся тел. Они скрипели, свистели и булькали, сопели, втягивая со свистом воздух в гниющие обрывки легких, в ноздри, проеденные червями. Я чувствовал, как их руки срывают с меня одежду, царапают мою грудь, слепо послушные приказам Миктантекутли, который требовал человеческих сердец. Он требовал свежих сердец, вырванных из живого тела, чтобы насытиться ими, набрать сил и снова властвовать над миром.
Неожиданно раздался громкий рев, а трупы, пища, визжа и спотыкаясь, обратились в бегство. Я стоял на коленях на проезжей части, прикрывая голову руками, свернувшись в как можно более плотный клубок, но рискнул бросить взгляд украдкой из-под левой руки и увидел едущее на четырех колесах спасение. Это был Квамус на нашем грузовике-рефрижераторе. Он въехал между трупов, трубя клаксоном, со всеми включенными фарами. Я видел женщину, попавшую под переднее колесо, и как десятитонная тяжесть пригвоздила ее к асфальту, я видел, как ее тело свернулось и задергалось, а потом поток черной жидкости хлынул по асфальту. Я видел, как еще один труп горячечно старался вскочить в кабину и рухнул вниз, когда руки отвалились от его тела. Квамус неудержимо пробивался сквозь визжащую массу воскрешенных мертвецов, раздавливая их и дробя без пощады. Когда-то эти мертвецы были людьми, но теперь они были всего лишь марионетками Миктантекутли, проклятого и в аду, и на небе демона.
Я отер кровь с губ, прыгнул на ступеньку и заколотил в дверь. Квамус увидел меня и открыл дверь. С благодарностью я вполз в кабину. Квамус снова заблокировал замок и тут же двинулся дальше, слепя фарами и раздавив при этом трех или четырех трупов, которые преграждали нам путь.
— Ты смердишь, — сказал он. — Смердишь трупом.
— Они хотели вырвать у меня сердце, — выдавил я. — Они бросились на меня с когтями, понимаете? Бросились на меня как грифы-стервятники.
Между нами наступило долгое молчание. Квамус съехал на край шоссе и, осторожно маневрируя, повернул в сторону Салема.
— Ты освободил Миктантекутли, — заявил он.
Я посмотрел на него. Не было смысла отрицать. Мы оба хорошо знали, что значит, если гробы в Грейнитхед открыты, это значит, что Бестелесный очутился на свободе.
— Да, — признался я.
Квамус не открывал глаз от дороги и сильно нажимал на педаль газа. Через минуту мы должны будем проезжать через толпу трупов, поэтому он хотел ударить в них со скоростью не менее восьмидесяти миль в час, чтобы они не могли задержать нас.
— Мистер Эвелит предупреждал, что ты вероятнее всего освободишь Бестелесного, — наконец сказал Квамус. — Он подозревал это. Так же как и Энид. Она прочла твое будущее по остаткам чая, который ты пил во время первого визита в наш дом. Она увидела нерешительность, необычайное обещание и вмешательство сверхъестественных сил. Бестелесный обещал наверняка, что он отдаст вам жену?
— Вы осуждаете меня за то, что я согласился?
Квамус пожал плечами.
— Мы бьемся с мощью очень большой, со страшной и магической мощью зла. Мы не можем относить к категориям вины и осуждения. Ты сделал то, что считал верным. Мы все знаем, что ты не плохой человек.
В ту же самую секунду, двигаясь со скоростью почти 90 миль в час, мы врезались во всю толпу живых трупов. Прогнившие куски тел полетели во все стороны, оторванные конечности застучали о переднее стекло. Невозмутимый Квамус проверил в боковых зеркалах, не цепляется ли какой-нибудь труп за бока рефрижератора, после чего замедлил, и мы поехали дальше уже слишком спокойно и медленно.
Нам не нужно было следовать ограничениям скорости: у полиции и так было чересчур много дел. Салем лежал под смоляно-черным небом, как картина ада. Повсюду были пожары: банк Роджера Конанта, фабрика игрушек братьев Паркер, Жабры Салема, все было ярко освещено и пылало как в коле дьявола. Салем был городом исторических некрополей, теперь все они выплевывали своих мертвецов: кладбище на Хармони Гроув, кладбище на Гринлоан, на Дерби Стрит, на Чеснат Стрит, на Бридж Стрит, кладбище в Суомпскотт. Мертвые на улицах, гонялись за живыми. Тротуары проезжей части были залиты кровью и покрыты трупами убитых людей.
Мы проехали через город, направляясь в Тьюксбери. Несколько раз живые трупы преграждали нам дорогу и пытались вцепиться в грузовик, но Квамус маневрировал рулем, пока не сбрасывал их, а однажды даже зацепил боком машины дорожный знак, чтобы избавиться от трех мертвецов, которые вцепились в бок машины. Я видел в зеркале, как они кувыркались по шоссе, разбрасывая по сторонам черепа и конечности.
До Тьюксбери мы добрались через 15 минут. Квамус затормозил перед железными воротами владений Эвелитов и нажал на клаксон. Энид пинками отогнала пса и открыла ворота. Квамус быстро заехал внутрь, выскочил из кабины и помог Энид запереть ворота.
Старый Эвелит стоял на вершине передних ступеней, опираясь на трость. Когда он увидел, что я выбираюсь из кабины рефрижератора, он поднял руку в знак приветствия и закричал:
— Значит, вы это сделали? Вы выпустили Миктантекутли?
Я заколебался, но знал, что Квамус не собирается вмешиваться, и что я сам должен буду объяснить все, что случилось. Я медленно поднялся по ступеням, потом остановился и откашлялся.
— Я должен вам что-то объяснить, — прохрипел я.
Старый Эвелит долго смотрел на меня, сначала сурово, потом с растущим пониманием. Наконец он отвернулся и посмотрел на темное небо, где кружили стаи чаек, как будто грифы со дна ада.
— Ну что ж, — сказал он. — Я догадывался, что так и будет. Но вы сначала должны зайти внутрь. Вы замерзли, промокли, устали и от вас воняет запахом смерти.

35

— Я поверил ему, — объяснил я, когда мы сидели в библиотеке за рамками крепкого бренди. — Он обещал, что вернет мне жену, а я поверил ему. Это мое единственное оправдание.
Дуглас Эвелит внимательно следил за мной через выпуклые стекла своих очков. Потом он склонился вперед, опираясь руками о стол, и сказал:
— Вас никто не обвиняет, мистер Трентон. Или, скорее, я должен обращаться к вам по имени, Джон. Уже много лет я пытаюсь спасти моего умершего предка. У тебя значительно лучшее оправдание, ты пытался спасти свою жену, Джон. Увы, Миктантекутли — это демон, и ему нельзя верить. Это демон смерти и уничтожения. Значит, ты был обманут и чуть было не лишился жизни.
— Что мы будем теперь делать? — спросил я. — Он уже уничтожил половину города. Как мы можем его теперь сдержать?
Старый Эвелит задумчиво почесал сморщенный затылок.
— Я глубоко продумал этот вопрос, когда ты купался, Джон. Квамус считает, что Миктантекутли к этому времени уже накормлен и он набрал достаточно сил, чтобы покинуть платформу, где ты его оставил. Но, по его мнению, демон не ушел далеко. Поскольку он проснулся почти через триста лет сна, то он, несомненно, сначала должен акклиматизироваться, прежде чем попытаться вернуть себе власть над местным народом и постепенно расширить свое влияние.
— Тогда что он сделает? — спросил я.
— Что ж, — начал Дуглас Эвелит. — Мы догадываемся, что демон поищет себе какое-то убежище, какое-то место, которое ему памятно из прошлого. Энд указала на старый дом Дэвида Дарка в Милл Понд. Демон пребывал в нем большую часть времени, вероятнее всего, что именно туда направился и сейчас.
— Но ведь там уже нет никакого дома.
— Нет, — подтвердил Дуглас Эвелит. — Согласно моим картам от 1690 года, дом Дэвида Дарка стоял посреди кучи деревьев, точно к западу от нынешней Канал Стрит.
— А что теперь находится там? Может быть, только голое поле?
— О, нет, теперь там стоит дом, — ответил старый Эвелит. — Окружной склад книг в Линфилде. По нашему мнению, именно там скроется на какое-то время Миктантекутли, и именно туда мы должны направиться, чтобы его уничтожить.
Я потянул еще глоток бренди и почувствовал жжение в горле. Потом я посмотрел на Квамуса и старого Эвелита.
— Что вы предлагаете? — спросил я. — Каким образом вы можете уничтожить живой скелет, особенно такой могучий, как Миктантекутли?
— Есть только одна надежда, — ответил Квамус. — Бестелесного надо заморозить. Когда он будет заморожен, то нужно будет разбить его на кусочки молотом. Затем каждый кусочек кости нужно закопать отдельно в пустом поле и каждый гроб освятить именем великого духа Гиче Маниту и именем Святой Троицы. Тогда Миктантекутли не сможет никуда бежать, даже в мир индейских духов, которые первоначально владели этим миром, прежде чем здесь появилась религия белых людей.
— Каким образом вы хотите его заморозить? Вы думаете, что он вам это позволит? Сегодня утром он на моих глазах вырвал все внутренности у полицейского.
— Мы должны рискнуть и подобраться к нему как можно ближе, — ответил старый Эвелит. — Он может нас прикончить на месте, но мы должны рискнуть. Я не вижу другого выхода. Когда мы подберемся достаточно близко, мы обольем его жидким азотом. У нас все для этого приготовлено. Мы собрались использовать снаряжение Миктантекутли, когда освободим моего предка, Джозефа Эвелита, из-под власти Тескатлипоки. Но даже если мы его никогда не освободим, то все равно мы обязаны уничтожить Бестелесного и у нас есть для этого средства.
Я внимательно посмотрел сначала на Дугласа Эвелита, а потом на Квамуса.
— Вы должны позволить, чтобы это сделал я.
Дуглас Эвелит покачал головой.
— Риск чересчур велик. А кроме того, ты не тренирован в таких делах.
— Но это же я освободил Миктантекутли. Я сделаю все, чтобы уничтожить его.
— Нет, — твердо сказал Дуглас Эвелит. — Квамус уже готов сделать это.
— Нс…
— Нет, — повторил старый Эвелит, и на этот раз я знал, что не смогу убедить его. Но он добавил более мягким голосом:
— Если хочешь, то можешь сопроводить Квамуса. Ты можешь помогать ему. Ему будет нужна помощь для переноса сосуда с жидким азотом. Ему будет нужна помощь для того, чтобы разбить кости Миктантекутли, когда уже демон будет побежден.
Старый Эвелит говорил таким тоном, как будто задание было уже выполнено, но я видел по суровому выражению лица Квамуса, что мы будем подвергаться ужасной опасности. Совершенно возможно, что еще до прихода ночи мы оба станем пищей страшных челюстей Бестелесного, Человека из Кости.
— Теперь ты должен отдохнуть, Джон, — продолжал Дуглас Эвелит. — Вы отправитесь в Милл Понд через час. Хочу, чтобы ты все это время думал исключительно о победе над силами тьмы. Ты должен поверить, что ты достаточно силен для того, чтобы победить самого могучего из демонов. Только думай, что ты — воин, отправляющийся на встречу с великим приключением, который будет убивать демонов, выполнять мифические и героические деяния. Ведь уничтожение Миктантекутли и будет именно таким великим деянием.
Несмотря на научения Дугласа Эвелита, весь последний час я провел в блуждании по своим апартаментам и выдувании виски.
Снаружи небо было покрыто густой темнотой, так что я должен был зажечь свет. Я попытался читать, но у меня не было соответствующего настроения для изучения геологии, поэтому я прочел только слово: «Введение». Я хотел позвонить Джилли, но телефонная линия не действовала, и я слышал в трубке только отдаленный треск. Наконец, я грохнулся на постель, закрыл глаза руками и старался ни о чем не думать. Однако через пять минут, как раз когда я начал расслабляться, в комнату вошел Квамус и хмуро сказал:
— Мы готовы ехать. Поспеши.
Молча я спустился за ним по ступеням, подпрыгивая на правой ноге, поправляя соскакивающий ботинок. В рефрижератор уже загрузили двадцать бутылей жидкого азота и устройство, наполняющее пожарную помпу, а также изолирующий комбинезон и перчатки для Квамуса, чтобы предохранить его от прикосновения жидкого газа. Энид должна была ехать с нами, но Дуглас Эвелит остался дома. Он объяснил, что он уже слишком стар для того, чтобы биться с демонами, но мы все понимали, что по крайней мере один человек, знающий методы борьбы с демонами, должен остаться в безопасном месте на тот случай, если мы все погибнем.
Дуглас Эвелит взял мои руки в свои ладони и крепко пожал:
— Следи за собой, — сказал он. И помни, что ты бьешься с чудовищем, у которого нет никаких моральных тормозов, никакой совести и хотя бы чего-то, что напоминало бы совесть. Он тебя убьет, если сможет, и того же самого ожидает и от тебя.
Мы уехали в темноту, прижавшись в кабине грузовика. Мы почти не разговаривали, следуя на восток, в направлении Салема. Мы все чувствовали страх, мы все знали об этом, и на эту тему было нечего спорить. Бутыли с азотом побрякивали сзади, а я думал, пригодятся ли они хоть как-то в бою с Миктантекутли.
Простирающийся вокруг нас пейзаж Массачусетса напоминал адские видения Иеронима Босха. Огонь выстреливал с крыш лавок и частных резиденций, перевернутые машины пылали на дорогах как гротескные погребальные костры, с шинами, шипящими, как пиротехнические траурные венки.
— Так наверняка выглядел Салем во времена, когда Дэвид Дарк впервые привез сюда демона из Мексики, — заговорила Энид. — Ничего удивительного, что они убрали из книг всякие упоминания, касающиеся этих событий, и никогда об этом не упоминали. Наверняка это был такой же кошмар, пока они избавились от демона.
Наконец мы добрались до предместий Салема, сделали для осторожности объезд по аллее Джефферсона и пересекли железнодорожные пути достаточно далеко к югу от склада книг в Линфилде. Шины грузовика скрежетали на разбитом стекле, когда мы медленно приближались к складу, а весь асфальт был залит кровью, как будто с неба упал красный дождь. Я видел семью, которая была выдрана из машины и безжалостно разорвана на части, как будто дикими зверями. И с ужасом я подумал, что я в этом виноват и никто больше. Если бы не мой эгоизм и ослепленность, то Миктантекутли никогда не выбрался бы на свободу, и никогда не произошла бы такая кровавая резня.
Все, что я мог сделать, чтобы искупить свою глупость, так это уничтожить демона, которого освободил.
Склад стоял на пересечении улиц Канал и Рослин, неподалеку от железнодорожных путей. Это здесь около трехсот лет назад жил Дэвид Дарк и здесь он погиб. Его дом стоял среди деревьев, которые исчезли уже давно, но для Миктантекутли здесь было все еще знакомое место. Демоны, сказал мне Дуглас Эвелит, пропитывают своим смрадом место, в котором пребывают, также как и больные псы. Именно потому даже спустя столько веков они знают, куда они должны вернуться, и потому места, посещаемые злыми духами, такие, как Эмитивилл или Рорестоун, всегда испускают тошнотную вонь.
Склад, к которому с одной стороны прилегал небольшой административный блок, был серым прямоугольным зданием с рядом окон высоко под крышей. Квамус подъехал к краю тротуара, и мы сразу убедились, что Дуглас Эвелит угадал верно: внутри здания мы увидели бело-голубое электрическое мигание, выдающее присутствие зловещей энергии, которой пользовался Миктантекутли. Квамус остановил грузовик поперек проезжей части, и мы все вышли.
— Нам нельзя задерживаться, — заявил Квамус. — Мы должны сразу же зайти внутрь и облить это чудовище жидким азотом. Если мы заколеблемся, то он нас убьет, а ты ведь видел, что он может сделать с человеческим телом даже на таком расстоянии.
Я поддакнул. Я был так перепуган, что не мог выдавить ни слова. Я открыл багажник машины, помог Квамусу выгрузить бутыли с азотом и поместить их на повозке. Потом Квамус надел серебристый изоляционный комбинезон, а Энид прикрепила к его спине пожарный шланг.
Подготовка заняла у нас максимум пять минут, но к счастью поблизости не было ни одного живого трупа. Слуги Миктантекутли наверно нас не заметили. Мы быстро пробежали через улицу и вошли через боковую калитку на двор склада. Вблизи дома нас еще больше охватило ощущение угрозы. Смрад демона был так силен, что мне опять захотелось вырвать. Я взломал небольшие задние двери склада, и мы втиснулись внутрь, сначала Квамус, потом я с повозкой, в конце же Энид. Мы тихо пробежали через коридоры влево, вправо, опять влево, пока не добрались до маятниковых дверей, ведущих непосредственно на сам склад.
Квамус, держа под рукой свой изоляционный шлем, жестом приказал мне подойти к дверям. Через маленькие оконца, помещенные на высоте глаз, мы могли видеть все содержимое склада. То, что мы видели, пронизало меня холодом в десять раз большим, чем до этого. Это была сцена на какой-то варварской оргии, представляющая все, что может быть отвратительно и омерзительно.
Скелет Миктантекутли восседал со скрещенными мозгами на имитированном троне из ящиков и пакетов, склонив перед собой огромный череп. Вокруг него толпились в своих погребальных саванах мертвецы со всех окрестных кладбищ, из Грейнитхед, Салема и Мейпл Хилл. Каждый труп держал в своей руке человеческое сердце, иногда два или даже три, и ждал своей очереди, чтобы возложить свой мрачный дар у костлявых ног Миктантекутли.
Всю эту кошмарную сцену освещал мигающий электрический свет, в котором кровь приобрела черный цвет, а пустые глазницы владыки страны мертвых выглядели темными, бездонными пропастями бесконечного зла.
— Да, это то, — шепнул Квамус. — Вы готовы?
— Нет, но начнем.
Квамус надел шлем, взял конец шланга и сказал:
— Когда я крикну: «Уже!», открути клапан газа. Не раньше. Когда крикну «Стоп», то закрути газ.
— Наверно я понял.
— О'кей, это все, — закричал Квамус, толкнул маятниковые двери, и прежде чем я понял, что творится, мы оба уже бежали по бетонному складу, отталкивая в стороны шатающихся трупов, уклоняясь от молотящих рук, сосредоточенные только на одном: заморозить Бестелесного, прежде чем он нас заметит и разорвет на части.
Мы скользили по лужам крови, сердцам и кусочкам человеческих тел, а потом были уже на месте, точно напротив Миктантекутли, точно под его огромным блестящим черепом, созданном десятками более мелких черепов. Демон пожирал человеческие сердца, его оскаленные зубы, покрытые жилами и артериями, истекали кровью. Он кивнул головой и обернулся к нам. Монстровидный череп завис над нами как луна. Тут Квамус сдавленным голосом крикнул: «Уже!» и я дернул за ручку, открывая доступ жидкого азота.
Морозящий газ вырвался из шланга. Квамус направил струю вверх, прямо в костлявый череп демона.
Я услышал глубокий вибрирующий рык, от которого задрожал пол. Он не напоминал голоса ни одного живого существа, скорее напоминал гром лобового удара двух поездов в туннеле. Сотрясение бросило меня на землю. Я упал на бок, сильно ударив руку, а вокруг меня летали куски гнилого мяса, остатки трупов Миктантекутли.
Квамус каким-то чудом удержался на ногах и медленно, упорно, систематически поливал череп демона. Даже с расстояния десять футов я чувствовал пронизывающий холод жидкого азота. Вокруг губ и глазных впадин Миктантекутли создавались ободки замерзающего газа.
Но чудовище не было еще побеждено. Оно вытянуло одну скелетообразную руку, и прежде чем Квамус успел отклониться, схватило его за туловище. Квамус закричал, я увидел, как он направляет струю шипящего газа на пальцы, стискивающие его. Но Миктантекутли еще сильнее зажал захват. Я услышал ужасный треск, доносящийся изнутри изолированного комбинезона. Квамус дернулся, потом повис, еще раз дернулся и упал на пол. Шланг упал возле него, взвиваясь как змеи и разбрызгивая вокруг струю газа.
Я, шатаясь, встал и схватил за конец шланга. Металл был так холоден, что мои руки тут же примерзли к захвату и я уже не мог их оторвать. Я направил струю на Миктантекутли, начал поливать его сверху вниз, по ребрам, по голове, крича изо всех сил, выкрикивая неразборчивые слова без смысла, слова страха, ненависти и истерической мести.
МИктантекутли потянулся ко мне рукой, медленно, но неизбежно. Я полил его по пальцам и увидел, что они слегка отдернулись, но через секунду демон вытянул другую руку.
Я отскочил, но споткнулся о тело какого-то старца. Огромная лапа Миктантекутли схватила меня за бедро, а потом обвила в поясе. У меня было ощущение того, что я попал в открытую пасть акулы-людоеда.
— А-а-а! — закричал я во всю глотку. Я знал, что мне уже конец. Я чувствовал, как лопаются мои ребра, я чувствовал ужасную боль в разваливаемых костях таза. Я все еще поливал лицо демона, но постепенно начинал терять сознание. Все вокруг становилось черно-белым, как будто на негативе фотографии. Я услышал треск ребра, которое не выдержало нажима.
Неожиданно нажим ослабел, а потом совершенно исчез. Я упал на колени, крепко закрыл глаза и старался направить струю газа на Миктантекутли, хотя и не мог ориентироваться, где находится демон. Лишь через какое-то время я пришел в себя, поднял голову и, оглядевшись, увидел, что случилось.
Среди живых трупов появилась Джейн, излучающая неземной свет, с белым лицом, белая, но несмотря на это прекрасная, прекрасная и сильная. Ее волосы волновались вокруг головы, как и до того, как я видел ее в нашем доме, но теперь от них брызгали лучи серебряного блеска, как корона из звезд.
Она была совершенно обнаженная, но по какой-то причине ее великолепное пышное тело было каким-то асексуальным, одухотворенным. Рядом с ней стоял маленький мальчик в возрасте четырех или пяти лет, такой же красивый, как и она, такой же обнаженный и излучающий такой же неземной, спокойный свет.
Миктантекутли неуверенно поднял свою ужасную голову. Вокруг «скул» на нем были толстые ободки заморозки, с его «ключиц» свисали длинные «сопли» льда. Он посмотрел на Джейн с заметным недоверием и закричал, как раненный зверь.
Я не понимал, что случилось, но воспользовался случаем. Двигая шланг, я взобрался на голень Миктантекутли, а потом на его массивное бедро, несмотря на всю боль, которая пронизывала меня всего, сжав зубы, я добрался до грудной клетки Миктантекутли, остановился там и вливал внутрь нее замораживающий газ, пока позвоночник демона не покрылся толстым слоем белого мерцающего инея.
Джейн постепенно растворилась в воздухе, а мальчик исчез вместе с ней. В ту же самую минуту раздался треск. Один из замороженных пальцев Миктантекутли отломался от ладони и с треском упал на пол склада. Потом отломалось какое-то ребро, потом следующее; мне казалось, что я стою на качающейся грудной клетке, когда весь скелет Бестелесного начал разваливаться на куски под моими ногами.
Голова его склонилась вперед, позвоночник его лопнул, и огромный ужасный череп покатился по бетонному полу, после чего развалился в свою очередь на десятки более мелких черепов.
Я слез со скелета демона. Вокруг меня мертвецы из Салема и Грейнитхед опускались на земля, как кучи тряпок. Ложная жизнь покинула их, а лжедыхание улетело из их легких.
Энид медленно подошла и помогла мне закрутить рычаг, перекрывающий поток жидкого азота. С моих обеих ладоней была содрана кожа, я был тяжело избит и изранен, но я по крайней мере был жив и благодарил за все это Бога.
— Ты видела Джейн? — спросил я Энид дрожащим голосом. — Ты видела ее?
Энид кивнула головой.
— Я видела ее. Ведь это я сама ее вызвала.
— Ты ее вызвала? Каким же это образом?
Энид положила мне руку на плечо и широко улыбнулась.
— Идем, — сказала она. — У нас еще очень много работы. Мы должны вынести отсюда все остатки демона и похоронить их в разных местах согласно ритуалу.
— Но все же, как ты вызвала Джейн? И почему она нам помогла? Ведь я думал, что и она служит Миктантекутли.
— Да, так и было, — подтвердила Энид. — Пока вы не убили ее второй раз, потому что так вы освободили ее из-под власти демона. Благодаря вам она теперь может уйти на вечный покой, так же как и ваш так и не родившийся сын.
— Но я так и не понимаю, почему все же она появилась здесь.
Энид оглядела омерзительное содержимое склада и с грустью посмотрела на останки Квамуса.
— Ваша жена принадлежала к нашему сообществу, мистер Трентон. Она никогда вам этого не говорила, потому что это было запрещено ей. Но вы и так не поверили бы ей.
— К сообществу?
Энид еще раз кивнула головой.
— Ваша жена была ведьмой из Салема. Не со стороны матери, а только со стороны отца, потому-то она и не обладала большой мощью. Но она все же была настолько ведьмой, чтобы поддерживать постоянную связь с остальными членами сообщества, и, конечно же, как ведьма, являлась крайне податливой на влияние Миктантекутли.
— Ну и что же будет теперь? — спросил я, указывая кивком головы на разбитый скелет. — Исчезнет ли ваша мощь, если чудовище теперь окончательно уничтожено?
— Я не думаю, — ответила Энид. — Мощь добра, она будет существовать вечно. Когда же Миктантекутли увидел вашу любимую умершую жену, мистер Трентон, ведь это был для него знак, что его мощь ограничена и что существует еще большая мощь, которая правит миром даже в наши неверующие времена.
Я поднял голову. Я был ужасающе измучен. Через высоко размещенные окна книжного склада внутрь его ниспадали бледные лучи послеполуденного солнца, прошивая мрачные внутренности склада полосами света, как в соборе. Я понял, что черная мощь Миктантекутли была наконец побеждена. Я изо всех сил старался сдержать неудержимо навертывающиеся на глаза слезы.

36

Я выехал из Грейнитхед в начале мая и на какое-то время поселился в Сент-Луисе, у моих родителей. Мать перекармливала меня, а отец забирал на долгие прогулки по Ботаническим Садам Миссури и рассказывал разные банальности о жизни, поскольку считал, что от этого мне становится легче. Он лично сшил мне пару красивых оксфордских полуботинок и подарил их мне без всяких причин, попросту чтобы показать мне, что он меня любит.
Я вернулся в Массачусетс в июне, чтобы продать дом в Аллее Квакеров. Я поехал в Тьюксбери, посетил старого Эвелита и выпил с ним рюмочку шерри в библиотеке. Он сказал мне, что вскоре, наверно, он откроет магические узы, которыми он надеется связать Тескатлипоку, Дымящееся Зеркало, и что он сможет использовать кусочек кости из разбитого скелета Миктантекутли для выполнения ритуала, который отошлет его предков наконец на вечный отдых. Я вышел через час. Я уже никогда и нигде ничего не хотел слышать ни о каких демонах.
Я ненавидел Эдварда Уордвелла. Я узнал у Джилли, что Эдвард так никогда и не простил мне того, что я взорвал «Дэвида Дарка». Он наверно имел право чувствовать ко мне отвращение. Что же касается самой Джилли… ну что же, кроме бешеного секса нас ничего не связывало друг с другом. Действительно, я ужасно хотел ее в постели, считая, что этого может быть достаточно, но все же нас разделяла слишком большая разница в характерах…
Я сходил с Уолтером на Кладбище Над Водой и мы вместе возложили цветы на могилы наших любимых. Потом мы пожали друг другу руки и попрощались. Не знаю, простил ли мне Уолтер, и было ли вообще что прощать. Миктантекутли ударил в Салем как ураган, и Уолтер все еще занимался упорядочением жалоб о возмещении или помогал в идентификации и повторном захоронении умерших.
Я попрощался с Лаурой. С попрощался и с Кайтом Ридом и женой Джорджа Маркхеме. Джорджа так никогда и не нашли. В полицейских регистрах он фигурировал как «исчезнувший, вероятнее всего убитый».
Потом наконец я поехал к дому в Аллее Квакеров, постоял в заросшем саду с руками в карманах, поглядывая в сторону пролива Грейнитхед. Вдали я видел паруса лодок и блестящее в летнем солнце воды залива Салем.
Я раскачал старые качели, пока не услышал выразительное скрип-скрип, скрип-скрип. Потом, когда я их отпустил, качели поспешно потеряли размах и неподвижно застыли.
Ветер был теплым. У меня было чувство, что весь мир как будто заново рожден. Я вышел из дома и тихо, но решительно запер за собой садовую калитку.